Покровский М. В Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века М.В. Покровский

Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века

Очерк восьмой. События на Западном Кавказе после окончания Крымской войны. (1856—1864 гг.)

 

Перейти к содержанию книги

 

Окончание Крымской войны и заключение Парижского мира (1856) между Россией и враждебными ей державами отнюдь не означали прекращения со стороны последних подрывной антирусской деятельности на Западном Кавказе.

Вынужденные вследствие разногласий с Францией уступить в кавказском вопросе, правящие круги Англии не отказались от продолжения тайной борьбы с Россией. Не успели замолкнуть последние выстрелы Крымской войны, как снова стали распространяться прокламации, которые призывали горские народы к всеобщему восстанию против России. Доставлявшие их агенты снова обещали военную помощь Англии и Турции. В ход опять были пущены испытанные приемы, применявшиеся иностранной разведкой еще в 40-х годах XIX в.

Подрывная деятельность английских эмиссаров на Западном Кавказе в рассматриваемый период облегчалась тем, что почти во всех крупных портовых городах Черноморского побережья возникли английские консульства. Хотя местное русское командование и понимало истинный характер их деятельности, однако было бессильно что-нибудь против них предпринять.

Что касается правительства Турции, то оно после войны тем более не собиралось препятствовать деятельности своих ставленников на Западном Кавказе — князя Сефер-бея и наиба Магомед-Амина. Как турецкие, так и английские правящие круги видели в этом серьезное средство дальнейшего ослабления влияния России.

В конце 1856 г. русское командование на Западном Кавказе начало военные действия против сил Сефер-бея, находившихся в Новороссийске. 3 ноября отряд русских войск в составе двух батальонов пехоты, сотни казаков, полуэскадрона горцев при четырех полевых орудиях под командой подполковника М. А. Цакни вышел к Новороссийску. Сефер-бей не принял боя и бежал в Неберджайское ущелье. В Новороссийской бухте было захвачено девятнадцать турецких и греческих судов.

Обосновавшись в Неберджайском ущелье Сефер-бей продолжал бунтовать горцев. Он уверял их, что в самом непродолжительном времени на Кавказ прибудут крупные силы союзников и здесь будет создано особое горское государство.

Незадолго перед этим из Турции возвратился Магомед-Амин. Он приехал в сопровождении двух английских офицеров, именовавших его пашой и оказывавших ему генеральские почести, и привез из Константинополя бумагу, в которой якобы сообщалось, что султан отказывается от кавказских горцев, но советует им признать власть Англии, могущей всегда оказать им помощь против России. Вместе с этим он уверял, что русские войска весной оставят Анапу и уйдут за Кубань.

Сефер-бей, возмущенный предпочтением соперника, послал в Константинополь протест и потребовал объяснений. В результате развернувшейся между ними борьбы дело дошло до вооруженных столкновений, наиболее крупное из которых состоялось в январе 1857 г. близ р. Туапсе. В этом сражении сын Сефер-бея Карабатыр нанес поражение войскам Магомед-Амина. После Сефер-бей объявил, что он получил распоряжение турецкого правительства соединить все народы Западного Кавказа для общих действий против России и что на помощь ему будет выслан из Турции отряд численностью 4 тысячи человек.

Уже в конце 1856 г. в Константинополе была задумана новая политическая авантюра, которая, по мысли ее организаторов, должна была вызвать большие осложнения на Западном Кавказе. Русскому посланнику Бутеневу стало известно, что в Константинопольском порту находится судно «Аслан», нагруженное военными припасами и приготовленное к отправке на берега Кавказа. Вскоре ему сообщили, что, кроме «Аслана», к отплытию на Западный Кавказ подготавливается также пароход «Кенгуру», на котором вместе с военными грузами будет перевезен отряд волонтеров. Бутенев немедленно потребовал объяснений у великого визиря Решид-паши, но тот и другие турецкие министры дали крайне сбивчивые объяснения, в которых, однако, прозвучало вынужденное признание факта организации экспедиции. Оправдываясь, они уверяли, что участники волонтерского отряда, отправляющегося на Кавказ, не состоят на действительной военной турецкой службе, а лишь носят турецкие армейские чины, оставшиеся за ними после войны, в которой они участвовали.

Бутенев добился личного свидания с султаном, который по его настоянию назначил расследование обстоятельств дела. Кроме того, он даже согласился на требование Бутенева, чтобы с Кавказа были отозваны в Константинополь Сефер-бей и Магомед-Амин с их соучастниками.

Пока происходило следствие, сформированный в Константинополе отряд при благожелательном попустительстве турецких властей благополучно отплыл к берегам Кавказа. Большую роль в этом сыграл английский посланник в Константинополе лорд Редклиф, а также сам Решид-паша.

Прибыв на Кавказ, «легион» высадился в устье р. Туапсе, где находилось оставленное в начале Крымской войны русское укрепление. Во главе отряда стоял известный политический авантюрист венгр Баниа, он же Мехмет-бей, присвоивший себе громкий титул главнокомандующего «европейскими войсками на Кавказе».

Небезынтересно сказать несколько слов о прошлом Баниа. В предшествующие годы он был поочередно французским, затем прусским и английским разведчиком, занимал должность судейского чиновника, некоторое время искал счастье в Алжире, издавал газету в Пресбурге. В 1853 г. он переехал в Турцию, принял ислам и был произведен в чин полковника турецкой армии. Последнее превращение произошло не без участия английской дипломатической миссии в Константинополе. Известный нам уже майор Осман-бей, прекрасно осведомленный в интригах европейских держав на Кавказе, иронически писал по этому поводу: «...только англичане могли творить подобные чудеса, как превращение Бании в Махемед-бея и бывшего журналиста в полковника»

Приехав в первый раз на Кавказ вместе с Сефер беем и обосновавшись в Сухуми, Баниа развернул энергичную протурецкую и проанглийскую пропаганду. Для приобретения связей среди влиятельных старшин он даже женился на дочери одного из них. К. Маркс по этому поводу замечает в письме к Ф.Энгельсу от 18 марта 1857 г.: «По поводу Баниа. Этот самый Баниа с 1855 года является подручным Сефера-паши. Он женился на дочери черкесского вождя (что должно одинаково обрадовать и его законную жену в Будапеште, и его незаконную в Париже) и теперь сам стал черкесским вождем... Парень, видя, что его роль на Западе уже сыграна, начал новую — на Востоке».

Кроме Баниа, в высадившемся отряде крупную роль играли поляк Лапинский, венгр Браун и англичане Истервельс и Ромер.

По прибытии в Туапсе Баниа сейчас же отправил гонцов к Сефер-бею и Магомед-Амину с письмами, в которых сообщал им, что он прислан турецким правительством начальствовать над военными силами Черкесии. Сефер-бей немедленно явился к нему в Туапсе с большой свитой, но Магомед-Амин не пожелал этого сделать и ограничился лишь присылкой депутатов с приветствием.

В марте 1857 г. «легион» перешел в Адербиевское ущелье близ Геленджика. Здесь были устроены склады военного снаряжения и жилые помещения. Англо-турецкие вдохновители поставили перед руководителями отряда задачу снова поднять горцев на войну против России.

Занятие отрядом Баниа и Лапинского Геленджика сразу же вызвало резкое оживление здесь торговли рабами с Турцией.

Зная настроение горцев, стремившихся прекратить войну с Россией, организаторы описываемой авантюры выдвинули для их дезориентации коварный и предательский план. Они объявили, что их целью с ведома и согласия европейских держав и Турции является создание на Западном Кавказе «самостоятельного черкесского государства». Во главе его будет стоять черкесский князь, который признает русского императора своим покровителем, но не будет платить ему никаких податей, а население государства не будет нести никаких повинностей. Во имя достижения этой цели горские народы призывались в последний раз взяться за оружие. Призыв сопровождался провокационными уверениями в том, что французы и англичане окажут им военную помощь и примут живейшее участие в их судьбе. Все это делалось с целью втянуть местное население в новую войну с потерпевшей поражение во время Крымской кампании царской Россией.

Кандидатом на престол «владетельного князя Черкесии» был намечен Сефер-бей, продолжавший оставаться на Кавказе. Это означало, что его соперник Магомед-Амин снова отодвигался в тень политических кулис.

Прибыв в сопровождении свиты, состоявшей из дворян, в Геленджик, Сефер-бей принял верховное командование над «европейскими силами» и произвел смотр «легиона». В признании Сефер-бея главнокомандующим и заключалась причина, в силу которой обиженный Магомед-Амин, несмотря на посланное ему приглашение, отказался приехать в Геленджик для согласования планов своих действий с командованием «европейского легиона».

Оставив в Геленджике Лапинского, Баниа отправился в земли натухайцев, шапсугов и бжедухов с целью привлечь их к участию в военных экспедициях. Он добрался почти до самого Екатеринодара, посетив аул Энем, расположенный на левом берегу Кубани в 9 верстах от города. Рассматривая отсюда в подзорную трубу город, Баниа уверял окружавших его старшин, что в самом ближайшем будущем он будет взят и разрушен После этого Баниа двинулся к р. Псекупс для переговоров с находившимся здесь Магомед-Амином. Честолюбивый авантюрист в это время уже начинал тяготиться зависимостью от других руководителей высадившегося отряда и стремился играть вполне самостоятельную роль. В лице Магомед-Амина ему рисовался надежный союзник. Предоставив Лапинскому развертывание действий на Черноморском побережье, он намеревался открыть самостоятельные военные операции на линии р. Кубани. Однако Магомед-Амин не пожелал поддержать намерения Баниа, рассматривая их как узурпацию своих прав.

В апреле иностранные инструкторы приступили к обучению европейской военной тактике и стрельбе из орудий отрядов Сефер-бея, сосредоточенных в ущелье р. Псиф.

25 апреля отряд русских войск под командованием генерала Филипсона переправился через Кубань и на р. Адагум заложил Нижнеадагумское укрепление, которое должно было серьезно затруднить действия войск Сефер-бея и «европейского легиона». За два месяца, прошедших со времени высадки, этот «легион» значительно пополнился новыми волонтерами, навербованными в Константинополе.

Часть полученного из Турции военного снаряжения Сефер-бей распределил по аулам, что должно было уверить жителей в том, будто им действительно оказывается бескорыстная помощь Турцией и европейскими державами. Кроме военных грузов, турецкие купеческие суда доставляли в Геленджик, Новороссийск, Туапсе и на Пшаду соль и мануфактуру, а отсюда вывозили невольников.

Генерал Филипсон, закончив постройку Нижнеадагумского укрепления, решил произвести морской поиск в сторону Геленджика и Новороссийска. С этой целью во второй половине мая он двинулся из Анапы к Новороссийску. Подготовку экспедиции Филипсона не удалось сохранить в тайне. Все турецкие суда, находившиеся в бухтах Новороссийска и Геленджика, спешно выгрузив свои товары, вышли в море. Насколько велико было число этих судов, можно судить по: тому, что только из Новороссийской бухты отправились 2 брига и 27 кочерм н почти столько же из Геленджика.

Войдя в Новороссийскую бухту, Филипсон высадил на берег десант, который сломил сопротивление находившегося здесь гарнизона и сжег склады с товарами. Обстреляв затем орудийным огнем постройки в Геленджике, отряд Филипсона возвратился в Анапу.

Этот демарш сильно напугал турецких купцов, и они временно перестали доставлять товары на Черноморское побережье. Руководители европейской армии, понимая, что экспедиция Филипсона подорвала их престиж, спешно взялись за укрепление Геленджикской бухты. На берегу ее были вырыты траншеи и поставлены пушки. После этого Лапинский торжественно заявил старшинам, что русские никогда больше не посмеют войти в Геленджик.

Закончив работы по укреплению Геленджика, противники открыли военные действия против Адагумского укрепления. Подвезя несколько артиллерийских орудий, они начали его обстреливать. Серьезных результатов этот обстрел не дал. Не удалось также руководителям экспедиции и Сефер-бею заставить натухайцев произвести штурм укрепления.

Тем временем, потерпев неудачу в переговорах с Магомед-Амином, Баниа возвратился к натухайцам, где находился Сефер-бей, и стал заискивать перед ним. Он всячески старался завоевать его расположение и объявил Магомед-Амина врагом европейских держав и Турции. Так неприглядно развертывалась эта военно-политическая интрига европейской дипломатии, жертвой которой становились горские народы.

Между тем турки, уверовав в неприступность построен-. ных Лапинским в Геленджике укреплений, возобновили здесь торговлю. 11 июня генерал Филипсон получил сообщение, что в Геленджикской бухте скопилось большое количество турецких судов, в связи с чем и решил повторить поиск.

В ночь на 20 июня небольшой отряд под его командой на пароходе и баркасах подошел ко входу в Геленджикскую бухту. Высаженный на берег десант бросился к построенной Лапинским береговой батарее и овладел ею.

Высадка десанта явилась полной неожиданностью для командования «европейского легиона». Сам Лапинский, позорно бросив подчиненных, ускакал в Адербиевское ущелье.

В его палатке были найдены патент на чин полковника и много документов, часть которых, к сожалению, во время сражения была уничтожена.

Один из иностранных офицеров после бегства Ла. пинского попытался организовать контратаку, но эта попытка успеха не имела, и сам он был убит.

Вскоре к месту событий прибыли Сефер-бей и Баниа. Они обрушились на Лапинского, обвиняя его в трусости, но отстранить от командования, не имея санкции из Константинополя, не решились, и он остался в Адербии С этого времени между Лапинским и Баниа началась открытая вражда.

В сентябре 1857 г. русское командование организовало новую экспедицию к устью р. Туапсе. Высаженный десант после сражения с отрядами Сефер-бея уничтожил свыше сорока лавок с товарами и амбары с солью и зерном Все эти лавки и склады были построены шапсугскими старшинами, ведшими торговлю с турецкими купцами после ухода в 1854 г. русских войск, находившихся в Вельяминовском укреплении.

Действия русских отрядов быстро подорвали веру в реальность серьезной военной помощи со стороны Англии и Турции. Натухайцы решительно потребовали от Сефер-бея выполнения его обещаний относительно скорого прибытия иностранных войск. Сефер-бей, конечно, ничего определенного ответить не мог, так как турецкое и английское правительства вовсе не собирались посылать на Кавказ своих солдат, а стремились ослабить Россию, организовав здесь новые кровавые события силами самих горцев.

Крах затеянной в Лондоне авантюры с каждым днем становился все более очевидным. Разлад между руководителями «легиона» усиливался. Шапсуги и натухайцы решительно отказывались поддерживать Сефер-бея и его европейских сподвижников. Сознание неизбежности близящегося провала толкнуло Баниа на смелую попытку вступить в непосредственные переговоры с русскими военными властями. В своих письмах, сначала на имя наказного атамана Черноморского казачьего войска, а затем и самого Александра II, он заявлял, что «Россия может овладеть равнинами, но еще года протекут, пока она завладеет горами», и предлагал русскому правительству согласиться «на создание на Западном Кавказе черкесского государства с туземным князем во главе».

Вслед за Баниа послал письмо Александру II и сам Сефер-бей, в котором он от имени всех своих «подданных» требовал от русского правительства признания верховного покровительства над ними Турции.

Отношения Баниа с русскими властями не могли долго оставаться секретными. О них скоро стало известно Лапинскому, который воспользовался этим и арестовал Баниа, обвиняя его в измене. 3 января был произведен суд. Показания, данные Баниа, в мае 1858 г. были пересланы в копии русским посланником в Константинополе Бутеневым главнокомандующему войсками на Кавказе князю Барятинскому и представляют интересный материал о политической деятельности Англии, Франции и Турции на Кавказе. Так, Баниа подтверждает, что после ухода в мае 1855 г. русских войск из Анапы туда прибыл английский генеральный консул Лонгворт присланный своим правительством для того, чтобы склонить Сефер-бея к вооружению за счет Англии 6 тысяч горцев и к отправлению их в Крым. Эти же показания частично проливают свет на закулисную борьбу и разногласия, обнаружившиеся в ходе войны между союзниками, по вопросу о будущем Кавказа. Баниа, оскорбленный пренебрежительным отношением к себе со стороны Лонгворта, иронически пожелал ему успеха в организации названного отряда, а сам принялся «ему мешать всяким способом». Установив связь с помощником интенданта французской армии Лавалетом, он стал проводить в жизнь те мнения, которые складывались в правящих кругах Франции по вопросу о будущем Кавказа, и надо сказать, что этот прожженный авантюрист действовал очень умело.

После суда над Баниа Лапинский был объявлен главнокомандующим «европейскими войсками на Кавказе» и начал действовать вместе с сыном Сефер-бея Карабатыром, отряды которого, поддерживаемые артиллерией Лапинского, несколько раз предпринимали попытки форсировать Кубань и пройти к Екатеринодару. Однако все они окончились неудачей. Это привело к разложению отряда Лапинского и массовому дезертирству.

Наступал явный конец деятельности группы авантюристов, разжигавших по указке Турции и Англии пожар войны на Кавказе. Наступал конец деятельности также Сефер-бея и Магомед-Амина. Чувствуя близость неизбежной катастрофы, они в апреле 1858 г. сделали попытку объединиться. Их встреча состоялась во владениях абадзехов, переговоры длились восемь дней, но не дали положительных результатов и не привели к примирению между ними. Обосновавшись после этого в одном из натухайских аулов близ Анапы, Сефер-бей по-прежнему продолжал провоцировать адыгейские народы, но в декабре 1859 г. его деятельность была прервана смертью

Правительство султана, убедившись, что затеянная им в контакте с английскими правящими кругами авантюра Баниа и Лапинского кончилась провалом, в конце 1858 г. вновь попыталось организовать массовое вооруженное выступление горцев против России. На этот раз на Кавказ было послано совершенно официальное лицо, личный адъютант военного министра Риза-паши Омер-бей, который действовал здесь, не скрывая своего служебного положения. Он направился к Магомед-Амину, распространяя слухи, что по Парижскому миру местное население якобы признано независимым от России и что Парижский трактат предоставил ему полную свободу торговли по Черному морю с Турцией. Прибыв к Магомед-Амину, Омер-бей вручил ему письмо Риза-паши, которое было широко оглашено жителям аулов и содержало призыв не прекращать борьбы с Россией, а также обещание в самом ближайшем будущем вооруженной помощи.

В ответном письме, отосланном Магомед-Амином в марте 1859 г. в Турцию Риза-паше, говорилось: «Вся черкесская нация чувствует себя счастливой и гордится вашею благосклонностью, новые доказательства которой мы усматриваем в обещании вашего превосходительства продолжать тайную поддержку, каковую мы никогда не переставали получать».

Однако прошло очень немного времени после отправления этого письма, как Магомед-Амин счел для себя более благоразумным принести покорность русским властям. После окончательного поражения в 1859 г. сил Шамиля он пришел к выводу о бесполезности дальнейшей борьбы с Россией. Прекрасно понимая, что в Турции его ожидает весьма малопривлекательная будущность, он решил воспользоваться тем влиянием, какое сохранил еще над абадзехами, чтобы явиться к русским военным властям «с покорностью не одному, а с целым народом».

Это значило, что Магомед-Амин умело использовал давнишнее стремление абадзехских тфокотлей к прекращению войны с Россией, которое проявилось с особенной силой на фоне определившегося краха турецкой политики на Кавказе. Что касается абадзехских старшин, то они вынуждены были подчиниться, рассчитывая выиграть время.

Не приходится сомневаться, что этот ловкий шаг немало способствовал тому благосклонному отношению, которое, было проявлено к Магомед-Амину правительством Александра II. Как известно, после личного приема его императором в Петербурге он был пожалован пожизненной пенсией в размере 3 тысяч рублей ежегодно

Казалось, что со смертью Сефер-бея, развалом диверсионного отряда Баниа и капитуляцией Магомед Амина должна была закончиться Кавказская эпопея, но не так произошло в действительности.

После смерти Сефер-бея его сын Карабатыр, заняв его место, заявил, что будет продолжать борьбу с Россией. Летом 1861 г. к нему из Константинополя прибыло «посольство» в составе капитана турецкой службы Смеля, эфенди Гасана и одного английского офицера. Вместе с Карабатыром они разослали ко всем народам Западного Кавказа воззвание, в котором писали, что Англия и Турция обещают им покровительство и силой заставят Россию признать независимость Черкесии при условии, если они со своей стороны объединятся для борьбы с русскими.

Этой новой группе политических диверсантов временно удалось сплотить вокруг себя представителей социальной верхушки убыхов, шапсугов и абадзехов. Выполняя лондонские и константинопольские инструкции, они создали бутафорское «Центральное управление над черкесским народом», состоявшее из пятнадцати старшин. Сообщив о его возникновении русским военным властям и потребовав от них немедленного прекращения военных действий, организаторы этой затеи обратились к английскому консулу в Сухуми Диксону с декларацией. В ней говорилось: «После приветствования великой особы вашей надлежит представить вам настоящее наше положение, чтобы вы его представили великой державе, 40 лет благодетельствующей нам через посольство при Великой Порте». Далее в ней сообщалось о создании меджлиса из пятнадцати человек, об учреждении на Западном Кавказе двенадцати административных округов, о введении системы сбора налогов и организации постоянного ополчения. В заключение авторы декларации го-ворили: «...мы имеем обратиться с просьбой к порогу великой державы, нам благодетельствующей Англии, и ни в коем случае не перестанем быть в надежде на ее помощь».

Действительный смысл декларации состоял в идейной подготовке общественного мнения Европы еще к одной диверсии на Западный Кавказ, намечавшейся на 1862 г

Весной 1862 г. меджлис обнародовал призыв к новой священной войне против русских. В это время на Кавказ проникли многочисленные группы авантюристов, распространявших антирусские воззвания из Константинополя. Наряду с ними действовала разведывательная группа английских офицеров, высадившаяся в районе Джубги.

Однако и на сей раз англо-турецким агентам не удалось поднять серьезное движение. А в правительственных кругах Англии уже стало созревать довольно твердое мнение о невыгодности дальнейшей ставки на горцев в восточном вопросе, а следовательно, и о нецелесообразности серьезных денежных затрат на организацию им военной помощи. Единственное, что англичане сочли возможным сделать, — это перебросить на Кавказ морем из Трапезунда пять новейших орудий. Кроме того, из Лондона были доставлены магазинные ружья и револьверы, которые в это время только начали широко применяться.

Удачно обстреляв из привезенных орудий русский корабль, подошедший к устью р. Туапсе, и заставив его удалиться, иностранные инструкторы торжественно объявили об открытии военных действий «Европы» против России. Нет нужды говорить, какое смятение в умах рядовых горцев должно было произвести это событие.

Так развертывалась сеть политических провокаций, жертвой которых являлись адыгские народы.

Правящие круги боровшихся за обладание Кавказом государств не остановились еще перед одним тягчайшим преступлением, спровоцировав значительную часть населения Западного Кавказа на переселение в Турцию. В исторической драме, которая разыгралась в связи с этим и сопровождалась гибелью многих тысяч адыгов, главная доля вины, несомненно, лежит на правительствах Турции и Англии.

Более пятидесяти лет турецкое правительство внушало адыгам, что «могущественный султан, верховный представитель ислама, никогда не оставит их своею помощью, а европейские державы в своих интересах не могут допустить России овладеть Кавказом».

Сторонники Турции подчеркивали, что «черкесская кровь течет в венах султана Его мать, его гарем — черкесские; его рабы черкесы, его министры и генералы черкесы. Он глава нашей веры, а также нашей расы» [10; 341]

Ведя такую пропаганду, турецкая и европейская дипломатии рассматривали адыгские и другие народы как средство борьбы против утверждения России на Кавказе. Борясь за преобладающую роль на Ближнем Востоке, правящие круги капиталистической Англии энергично помогали турецкому правительству в его подрывной деятельности на Кавказе. Они не остановились и перед поддержкой мюридизма, видя в нем прекрасное прикрытие своего политического вмешательства. Правительства этих государств, постоянно провоцировавшие горские народы на продолжение вооруженного сопротивления России, не оказывали им никакой помощи в тяжело складывавшихся обстоятельствах. Верхом предательства, в частности, Англии по отношению к обманутым ею горцам Западного Кавказа явилось поведение английского посла в Константинополе в момент уже начавшегося отъезда их в Турцию, который, как известно, превратился в подлинное бедствие для тысяч переселявшихся адыгов. Страшным вероломством должен был прозвучать для их депутатов отказ английского посла сэра Бульвера даже выслушать просьбу о помощи. Мало того, сэр Бульвер счел нужным «любезно» проинформировать о своем отказе в помощи переселенцам русского поверенного в Константинополе Новикова, заявив ему, что вожди горцев старались заинтересовать его участью их соплеменников, но он отказался принять их просьбу. Незадолго же перед тем убыхские старшины, посетившие европейские посольства в Константинополе, встречали совершенно другой прием.

В лагерь Даховского отряда на р. Шекодзь осенью 1863 г. лазутчиками был доставлен ряд писем, полученных из Константинополя и адресованных убыхам и абадзехам. В этих письмах они призывались к продолжению войны с Россией.

Правительство султана действовало не менее предательски. В момент переселения, когда тысячи обманутых скопились на Черноморском побережье и среди них начали свирепствовать болезни и голод, его уполномоченные ездили по горным аулам и уговаривали оставшихся там жителей ехать в Турцию. Документом, изобличающим эту преступную тактику, является прокламация, распространявшаяся в горах турецким эмиссаром Мухаммед-Насаретом, которая гласила «Берите ваши семейства и все необходимые вещи, потому что наше правительство заботится о постройке для вас домов, и весь народ наш принимает в этом деятельное участие Если тяжебные дела задержат вас до весны, то по окончании их поспешите переселиться с таким же рвением, как предшественники ваши». Такая тактика, несомненно, являлась политико-стратегическим шагом по отношению к России со стороны Турции, которая, нуждаясь в человеческом материале для своей армии и готовясь к будущей войне с Россией, жадно поглощала с этой целью горцев Кавказа. Кроме того, уже шла подготовка Балканского плацдарма русско-турецкой войны 1877—1878 гг., и переселение туда значительного количества горцев было средством усилить преобладание мусульманского населения на Балканском полуострове.

Отметим попутно, что переселение горских народов в Турцию вызвало настоящий ажиотаж по линии гаремных поставок живого товара со стороны турецких купцов. Не удовлетворяясь закупкой девушек и женщин в прибрежных пунктах, турецкие работорговцы проникали в самые отдаленные места и там выискивали особенно ценный «товар», ведя вместе с тем агитацию за переселение в Турцию. Отдельные работорговческие фирмы посылали на Кавказ с этой целью даже своих доверенных лиц. Им поручалось отобрать самых красивых женщин и девушек.

Кроме турецких агентов, действовавших в пользу переселения в Турцию в 1863—1864 гг., большую роль играли в этом протурецки настроенная социальная верхушка убыхов, шапсугов, натухайцев и абадзехов, сохранившиеся у них пережитки общественных институтов родового строя и силы привычных социальных воззрений. Невыполнение принятого-тлеушем (собранием объединения общин) решения выехать в Турцию ставило отказавшегося в положение изгоя. Решиться на это рядовому человеку было очень трудно. Нужна была большая смелость мысли, чтобы стать на такой путь и разорвать пуповину крепких еще общинных связей, оста ваясь в России. Непринятие решения общины грозило неповинующимся и прямым физическим уничтожением. Л. Я. Люлье, проживший среди шапсугов, натухайцев и абадзехов более пяти лет, изучивший их язык, обычаи и общественное устройство, говоря о роли общин, указывал, что община имеет право жизни и смерти в отношении каждого своего члена. И тем более ярко выступила в данный момент сила русского влияния, сказавшаяся в том, что, несмотря на прямое противодействие царизма, многие тысячи адыгов все же решились, порвав крепкие еще общинно-родовые связи, остаться на Кавказе.

У бжедухов, которые десятки лет вели оживленную торговлю с русскими в прикубанской полосе и в большей степени, чем другие, подверглись русскому культурному влиянию, почти все крестьянство осталось на родине и в Турцию ехать категорически отказалось.

Решающее значение на собраниях общин имело мнение старшин. По существу, оно предопределяло исход решения обсуждаемого вопроса. Старшинская верхушка пустила в ход все влияние, чтобы заставить соплеменников переселиться в Турцию. Такая настойчивость объясняется тем, что она боялась потерять свою общественную роль и власть над унаутами и пшитлями.

Как это, может быть, ни покажется странным, но господствующие верхи адыгских народов были прекрасно осведомлены о проведении крестьянской реформы в России и обнаруживали к этому вопросу большой интерес.

Шапсугские и натухайские старшины, захватившие львиную долю конфискованных тфокотлями у дворян пшитлей и унаутов, с тревогой ожидали окончания кавказских событий, прежде всего потому, что боялись распространения освобождения крепостных и на территорию Кавказа. Пытаясь, представить свое будущее, старшины «демократических племен» приходили к весьма мрачным выводам. Оставшись, как мы видели, за бортом правительственной опеки царизма, который распространил привилегии русского дворянства лишь на дворянско-княжескую знать адыгов, они не могли рассчитывать на сохранение привилегированного правового и имущественного положения после перехода под власть России.

Неизбежное распространение крестьянской реформы на Кавказ с последующим освобождением их пшитлей й унаутов грозило им подлинной хозяйственной катастрофой.

У них не было ни служебных наделов земли, какие имел каждый офицер-адыг, ни надельных потомственных владений, какие выделяло правительство многим неслужащим князьям и дворянам. Следовательно, теряя своих «подвластных», они скатывались с вершины «почетного» положения в среду общеаульной рядовой массы населения и должны были испытать произвол царской администрации при переселении на новые места жительства в Прикубанскую низменность. Переселение из горной полосы Западного Кавказа на плоскость, как известно, сопровождалось разорением адыгского крестьянства, гибелью и расхищением его скота.

Старшинская знать в стремлении заставить соплеменников переселиться в Турцию нашла общий язык с частью дворян протурецкой ориентации, которые, несмотря на потерю к описываемому времени ряда сословных привилегий, благодаря политическому компромиссу со старшинами сохранили в своих руках значительное количество крепостных и жили за счет их труда.

Большинство дворян, ведших двойную игру или же упорно державшихся турецкой ориентации, видя неизбежность подчинения России, также предпочли, захватив рабов и крепостных, уйти в Турцию. Наиболее дальновидные из них сделали это заблаговременно, в 1858—1862 гг., избежав тем самым бед, выпавших на долю основной массы горцев, переселявшейся в 1863—1864 гг. Характерно, что еще задолго до рассматриваемого времени многие адыгские князья и дворяне открыто высказывали опасение, что Россия может «крестьянам их даровать свободу». Этим и объясняется, в частности, тот факт, что шапсуг-ские дворяне в момент развязки военных событий на Западном Кавказе поспешили поскорее принести покорность царизму и быстрым отъездом в Турцию избавиться от опасности потерять своих «холопов».

Переселение в Турцию вместе с рабами и крепостными дворян и старшин в 1858—1862 гг. производилось совершенно открыто под легальным предлогом паломничества в Мекку. Такие паломничества обычно всегда легко разрешались русскими властями. Насколько велико было число переселившихся подобным образом, можно судить по тому, что только в 1858—1859 гг. их отправилось туда до 30 тысяч человек. В 1862 и в начале 1863 г. уехало в Турцию еще 50 тысяч человек. Значительную часть из них составляли рабы и крепостные, увозимые в Турцию владельцами под именем домочадцев. Препятствия, которые пыталось вначале создавать русское командование, чтобы несколько уменьшить этот вывоз зависимого населения с Кавказа, легко устранялись. В 1859 г. главный штаб Кавказской армии издал руководства, в которых указывалось, что отъезжающим в Турцию адыгским владельцам разрешалось брать с собой «из холопов лишь тех, которые сами пожелают следовать за ними, отказывающихся же от поездки продавать не дозволяется». Само собою разумеется, что пшитлю, приведенному своим владельцем к месту посадки на отходящее в Турцию судно и не знающему русского языка, трудно было доказать нежелание ехать туда, тем более что его хозяин предусмотрительно скрывал изданные по этому вопросу распоряжения русских властей. В числе их было и распоряжение, гласившее, что с уехавшими в Турцию под предлогом паломничества свободными адыгами, принявшими там турецкое подданство, в случае их возвращения на Кавказ будет поступлено как с изменниками, имущество же их «будет конфисковано, и крепостные люди (холопы) получат свободу». Срок, в течение которого уходившие на богомолье в Мекку должны были возвратиться назад, устанавливался в один год.

Своевременно эвакуировавшись в Турцию, многие из адыгских князей и дворян сумели приобрести там даже высокое служебное положение. Так, сын последнего владетельного бжедухского князя Тархана Хаджимукова — Хасан Хаджимуков занимал в звании паши пост главного директора военных училищ Турции.

Весть о крестьянской реформе 1861 г. в России произвела на феодальную верхушку ошеломляющее действие. Не будучи в состоянии подняться выше социальных воззрений своей среды, стремившаяся к укреплению власти над зависимым населением, она не представляла себе дальнейшее существование без привычных форм общественных отношений. Она могла до известной степени примириться даже с прекращением работорговли с Турцией, но не могла примириться с потерей владельческих прав над зависимыми людьми. И старшины шапсугов, абадзехов, натухайцев вместе с представителями старой дворянско-княжеской знати, не включившимися в орбиту правительственной политики России, скорее готовы были со страданиями и лишениями увезти через Черное море на турецкой кочерме рабов и крепостных, чем остаться на родине и их лишиться. Тем более что слухи о проведении крестьянской реформы в России стали серьезно волновать порабощенный горский крепостной народ.

Помощник начальника Кубанской области полковник Дукмасов отмечал, что под влиянием распространившихся слухов об освобождении крестьян Ставропольской губернии адыгские «крестьяне, рассчитывая на самое близкое освобождение, стали оказывать неповиновение владельцам и не желали исполнять свои прежние повинности. Встревоженные этим владельцы отправили из своей среды депутацию в Тифлис, дабы там просить оставить у них крестьян в крепостной зависимости на вечные времена».

Хозяйство эксплуататорской адыгской верхушки строилось на зависимом труде. Но факт подчинения России, вступившей на путь капитализма, неизбежно должен был повлечь за собой перестройку его на новых началах. В результате создался весьма своеобразный исторический парадокс: реформа 1861 г. испугала социальные адыгские верхи больше, чем все военные успехи царизма. «Дух времени и слухи об освобождении крестьян в России и Закавказском крае произвели свое действие, и случаи столкновений горских холопов с их владельцами и взаимные жалобы становились все чаще и чаще, делая отношения между ними все более и более натянутыми»,— писал два года спустя после этих событий наместник Кавказа военному министру.

Хозяйство и общественный строй народов Западного Кавказа, будучи втягиваемы в общий процесс экономического развития России, должны были подвергнуться серьезным изменениям под давлением капиталистических отношений, поскольку капитализм, как указывал В. И. Ленин, не может существовать и развиваться без постоянного расширения сферы своего господства, без колонизации новых стран и втягивания некапиталистических старых стран в водоворот мирового хозяйства. И это свойство капитализма с громадной силой проявлялось в пореформенной России.

Таким образом, старшинская верхушка шапсугов, абадзехов, натухайцев в контакте с дворянством заняла явно реакционные позиции. Уводя соплеменников в Турцию, они уводили их в социальное «прошлое»: от надвигавшихся капиталистических форм общественных отношений к феодализму. В отличие от Османской империи Россия уже стояла на пути превращения в буржуазную монархию.

Агитация старшин и дворян нашла сочувственный отклик и у значительной части богатых тфокотлей, которые не менее цепко держались за своих рабов и рассчитывали сохранить над ними власть, переселившись в Турцию.

Остальная же масса свободного населения адыгского общества, не применявшая в хозяйстве подневольного труда, запуганная ходом военных событий, растерявшаяся, морально подавленная, не нашла в себе сил противостоять давлению социальных верхов. Ее запугивали произволом русских властей, солдатчиной, мнимой необходимостью отказаться вместе с принятием русского подданства от мусульманской религии и т. д.

Здесь нельзя не коснуться роли протурецки настроенной части мусульманского духовенства. Выполняя инструкции, шедшие из Константинополя, относительно максимального переселения адыгов в Турцию, оно пустило в ход религиозную демагогию. Свободным тфокотлям, колебавшимся в намерениях относительно отъезда в Турцию, угрожали всеми муками ада, если кто-либо из них останется на Кавказе и подчинится «гяурам». Пшитлей же и унау-тов уверяли, что в Турции их ждет полное освобождение, придавая переселению туда характер исхода «в землю обетованную»!

В своей агитационной деятельности эта часть мусульманского духовенства снова выдвинула тезис, что согласно корану мусульманин не может быть рабом у мусульманина же, и демагогически объясняла их зависимость на родине исключительно тем, что они жили до сих пор вдали от взоров падишаха.

Подавленному престижем духовенства пшитлю трудно было сомневаться в этих обещаниях, и он верил, что стоит ему ступить на берег Турции, как он обретет желанную свободу.

Действительность, как известно, оказалась совершенно иной. По данным английского консула в Трапезунде, из высадившихся в Анатолии за время с ноября 1863 по сентябрь 1864 г. 220 тысяч черкесов были проданы в качестве невольников 10 тысяч человек, а 100 тысяч умерли от голода и болезней.

Если бы в описываемый момент царское правительство способно было подняться до правильного понимания хода событий и широкой декларацией провозгласить освобождение зависимого населения адыгов, то оно не допустило бы гибели многих тысяч рабов и крепостных, покинувших родину. Но царизм не мог перестать быть самим собою, и правительство Александра II, вынужденное обратиться к проведению крестьянской реформы в России под напором нараставшей революционной ситуации в стране, вовсе не собиралось выступать в роли повивальной бабки истории, помогающей рождению новых, более высоких форм социальных отношений у адыгов.

Кроме того, 60—70-е годы XIX в. были временем весьма тревожным для русского самодержавия. Польское восстание 1863 г. и новые интриги европейской дипломатии на Кавказе, крестьянские бунты, прокатившиеся по стране в ответ на реформу, деятельность революционно-демократического лагеря — все это накаляло обстановку. В этих условиях правительство Александра II готово было любыми средствами поскорее покончить с кавказской проблемой и все силы направить на борьбу с внутренней «крамолой».

Решение кавказского вопроса царизмом ставилось и в прямую связь с аграрными вопросами внутри страны. В случае нового подъема крестьянского движения «свободные» земли Западного Кавказа должны были явиться территорией, куда правительство рассчитывало переселить значительную часть крестьян из внутренних губерний и таким образом ослабить аграрный кризис. Этим объясняется нарочитое распространение еще в 1861 г. среди крестьян Рязанской, Воронежской и соседних с ними губерний слухов о переселении на Кавказ, где не только «земли раздают, и еще деньги платят, коли пойдешь в казаки».

В области внешнеполитической Наполеон III, увидевший в сближении России с Пруссией серьезную опасность для буржуазной Франции, не прочь был еще раз попугать Александра II «черкесами». Этим и обусловливались ставшие известными в 1863 г. его интриги на Западном Кавказе с участием французского консула в Трапезунде, который, выполняя полученные распоряжения, послал на северо-восточный берег Черного моря большую группу агентов, призывавших горские народы не складывать оружия, так как Франция якобы в ближайшем будущем окажет им военную помощь. Действуя так, Наполеон III рассчитывал осложнить для правительства Александра II польское восстание одновременным восстанием на Кавказе, принося в жертву своим политическим интересам тысячи жизней обманутых людей.

Условия Парижского мира, делавшие Черноморское побережье Кавказа по существу открытым для повторения политических авантюр в духе предприятия Баниа и Лапинского, и обнаружившиеся происки французского правительства немало способствовали настроению Александра II «не препятствовать» переселению горцев в Турцию. Он серьезно опасался, что в случае новой войны Черноморское побережье Кавказа вновь станет ареной политических интриг европейской дипломатии. Такая позиция правительства Александра II была, несомненно, политической капитуляцией перед враждебными России державами.

В 1867 г. правительство осознало допущенную ошибку и отменило разрешение горскому населению Западного Кавказа выселяться в Турцию. Более того, было объявлено, что само заявление о переселении будет считаться преступлением. Немалое значение в этой перемене курса имело то обстоятельство, что правительству Александра II все яснее становились цели, преследуемые Портой, которая, как сообщал из Константинополя русский посол, в лице озлобленных лишениями и обнищавших переселенцев получает «драгоценный для турецкой армии материал».

Попутно укажем, что деятельность по сманиванию обманутых народов Кавказа в Турцию ее правительство неуклонно стремилось продолжать вплоть до начала XX в. Наиболее деятельными агентами и в этот период времени по-прежнему оставались муллы, бывшие князья, уздени и аульные старшины, которые надеялись «по переселении в Турцию приобрести больше значения среди своих сограждан». В Кубанской области особенно активную агитацию вели: эфенди Мухаммед Ганахон (в аулах Тугургоевском, Шенокиевском и др.), эфенди Хут (в аулах Казанукоев-ском, Шаган Чернегабльском, Шабаногабльском и др.), эфенди Челягаштук, а также старшина Таркан-Куйсак. Их агитация сводилась к призывам добиваться переселения адыгов в Турцию на том основании, что «они... должны удалиться к законному своему государю — турецкому султану».

Не останавливаясь на описании деятельности турецких эмиссаров в конце XIX в., ограничимся лишь общим замечанием, что протурецкая пропаганда среди мусульманского населения России в этот период охватила огромное пространство. Сотни агентов действовали на Кавказе, в Поволжье и других местностях России, убеждая мусульман переселяться в Турцию и собирая пожертвования «для поддержки ислама и калифата».

Следует указать, что на бжедухах, не поддавшихся провокациям иностранной агентуры и феодальной верхушки и оставшихся жить на прежних местах, описанные события отразились в гораздо меньшей степени, чем на других народах. Бжедухи к этому времени имели уже достаточно прочные экономические и культурные связи с русским населением Прикубанья. Наказной атаман Кубанского казачьего войска, посетив в мае 1866 г. ряд прикубанских бжедухских аулов, писал, что, несмотря на самое близкое соседство их территории с землями казачьих станиц, «казаки означенных станиц и жители аулов ни мало не встречают между собой недоразумений, а напротив, они живут как ближние и добрые соседи».

Кроме бжедухов, на Кавказе осталась также часть населения, принадлежавшая к другим адыгским, народам. Многие были в прошлом рабами и крепостными, бежавшими от своих владельцев и поселенными русским командованием в так называемых мирных аулах по берегу Кубани. Другие же, из числа свободных тфокотлей, нашли в себе достаточно решимости отказаться от переселения в Турцию и остаться на родине. Довольно много осталось также и адыгских дворян, связавших свою судьбу с русским самодержавием и перешедших к нему на службу. Тфокотли, порвав с общинами, либо открыто заявляли об этом решении, либо укрывались в глухих горных ущельях. Здесь они зарывали в землю вывезенный во вьюках хлеб и имущество, выжидая того момента, когда смогут выйти к местам прежнего жительства. Большинство их стало выходить из горных трущоб в следующем, 1865 г. Страшно изнуренные, они обращались к русским властям с просьбой разрешить им вывезти из гор спрятанное там имущество.

Для оставшихся на Западном Кавказе горцев гибель десятков тысяч их соплеменников при переезде в Турцию и печальная судьба достигших ее берегов скоро стали хорошо известны. Отдельные переселенцы, которым с громадным трудом удалось возвратиться назад, рассказывали о том, как встретило их турецкое правительство. Вместо обещанных готовых домов и селений на плодородном побережье Черного моря они были расселены в самых пустынных местностях Малой Азии, причем турецкие власти предварительно очень долго переводили их с места на место, не считаясь со страшной смертностью, которая уносила людей тысячами. Часть переселенцев была размещена на Балканском полуострове, где беженцы также не получали ни определенных участков земли для жительства, ни каких-либо ресурсов для поддержания существования. Озлобленные пережитыми бедствиями, изголодавшиеся и обносившиеся, они волей-неволей должны были вступить в состояние постоянной войны с местным населением, чтобы хоть как-нибудь поддерживать жалкую жизнь своих семей.

Такое положение дел как нельзя более отвечало интересам политики турецкого правительства на Балканах, где оно постоянно сеяло рознь между народами и угнетало славянское население.

В 1872 г. доведенные до отчаяния переселенцы, изнемогавшие под гнетом султанской администрации и горских владельцев, за которыми турецкое правительство признало их права, обратились к русскому послу в Константинополе с прошением, в нем писали:

«Вот уже почти 8 лет, как наши беи нас держат в состоянии невообразимого рабства, совершая тысячу жестокостей, чиня тысячу препятствий. Днем и ночью мы и наши семьи подвергаемся варварскому обращению беев. Мы лишены свободы, семьи, имущества, всего дорогого каждому человеку, так как беи нас угнетают и отбирают ежегодно половину того, что мы зарабатываем с таким трудом в поте лица. Не довольствуясь этим, они отнимают у нас вооруженной силой наших дорогих детей, мальчиков и девочек, и продают их в рабство. Они угоняют наших овец и коров, опустошают наши дома. Мы умираем с голоду от этих жестокостей.

При настоящем положении вещей, признавая всю тяжесть совершенной ошибки, мы, нижеподписавшиеся, от имени 8 500 семейств просим вас, ваше превосходительство, припадая к вашим стопам, испросить прощение нашей вины и разрешить возвратиться на Родину... Во имя бога и человеколюбия просим избавить нас от этой тирании. Если же вы, ваше превосходительство, не внемлете нашим просьбам, мы погибнем под игом наших беев при попустительстве оттоманского правительства».

Вполне понятно, что все эти обстоятельства, став известными оставшимся на Западном Кавказе народам, вызвали с их стороны резкое негодование против Турции. Оно проявилось в годы русско-турецкой войны (1877—1878), во время которой многие адыги стремились отомстить туркам за гибель близких, сражаясь в рядах русской армии или же помогая ей материальными средствами. Остановимся несколько подробнее на этом в высшей степени важном моменте.

С началом войны турецкое правительство направило на Западный Кавказ агентов, призывавших живущие здесь нерусские народы к восстанию против России, но их усилия не имели успеха: их не только не слушали, но изгоняли из аулов или же арестовывали. Та же судьба постигла и вторую группу, посланную высадившимся в Сухуми с турецкими войсками Фезли-пашой.

Когда же из пределов Кубанской области русским командованием была предпринята экспедиция в Абхазию для действий против турецких войск, то адыги проявили себя так, что, как писали «Кубанские областные ведомости», «...всякое недоверие к ним должно бы исчезнуть».

Русские войска под командованием генерал-лейтенанта Бабича, двигавшиеся в Абхазию через Главный Кавказский хребет по труднопроходимым горным тропам, были обязаны успехом выполнения поставленной перед ними задачи почти исключительно помощи адыгского населения. Для перевозки запасов провианта и грузов, находившихся при войсках, потребовалось до тысячи вьючных лошадей, способных вынести труднейший поход через горы в области вечных снегов. Узнав о сборе отряда, местное население тотчас же предложило лошадей с коневодами без всякого вознаграждения. В результате конный транспорт отряда был собран в течение двух недель — в самый разгар полевых работ (июль 1877 г.).

В состав русских войск вошел особый конно-иррегулярный полк, составленный из горцев. Число желавших поступить в него было настолько велико, что многим из них пришлось отказывать. Этот полк представлял собой, как сообщала областная газета, такую кавалерийскую часть, какой можно было бы «щегольнуть в любой европейской армии».

Действительно, в боевых действиях полк проявил себя с самой хорошей стороны, сражаясь с турками «едва ли не лучше остальной кавалерии». На артельное хозяйство конно-иррегулярного полка аульные общества отпустили крупные денежные суммы и продукты питания.

Дело, конечно, заключалось не в преданности адыгского народа царизму, которому основная масса его имела весьма мало оснований быть благодарной, а в тех обстоятельствах, что освещены выше.

Заканчивая обзор событий, происходивших на Западном Кавказе на грани первой и второй половины XIX в., можно сказать, что европейской дипломатии и царизму не удалось оборвать исторически прогрессивный ход процесса сближения адыгских народов с Россией.

.

 

Смотрите также:

раздел Краеведение

"Что мы знаем друг о друге" - очерк о народах Кубани

старинные карты: платные и бесплатные

описания маршрутов

 


Комментариев нет - Ваш будет первым!


Добавить комментарий

Ваше имя:

Текст комментария (Ссылки запрещены. Условия размещения рекламы.):

Антиспам: К двухcтам прибавить cто пятьдecят пять (ответ цифрами)