Покровский М. В Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века М.В. Покровский

Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века

Очерк пятый Отношение российской администрации к адыгским рабам, крепостным и их владельцам


Прием беглых адыгских рабов и крепостных русскими властями как средство воздействия на их владельцев

 

Перейти к содержанию книги

 

Каково же было отношение русского правительства и местных кавказских властей к беглым адыгским крепостным крестьянам и рабам?

Отвечая на это, предварительно нужно коснуться некоторых общих правительственных распоряжений по вопросу о рабах и крепостных.

В 1799 г. Павел I распорядился из каждой партии захваченных в плен «ясырей», принадлежавших горским владельцам, одну половину отдавать русским помещикам, а другую определять в рекруты во внутренние губернии России. В то же самое время он узаконил продажу «ясырей» адыгскими князьями и дворянами в г. Екатеринодаре. В 1804 г. было издано новое правительственное распоряжение, запрещавшее торговлю невольниками, вывозившимися из-за Кубани, а через четыре года, в 1808-м,— распоряжение о том, чтобы всех «ясырей» считать свободными. Но одновременно с этим русскоподданным как христианского, так и магометанского вероисповедания разрешалось выкупать из-за Кубани пленников, которые должны были оставаться у них «в услужении» некоторое время, если они не могли внести деньги, за них уплаченные, и лишь после этого становились свободными. В 1827 г. кочующие в Кавказской области магометане могли «принимать в число своих обывателей холопов и ясырей, выбежавших из-за Кубани».

Но эти законоположения не определяли с достаточной четкостью всех тех категорий закубанских выходцев, о которых шла речь выше. Кроме того, и сама терминология правительственного законодательства страдала большой неясностью, в силу чего под понятие «ясырей» (рабов) могли быть подведены все категории зависимого адыгского населения. Да и местные начальники далеко не всегда ясно представляли, каково было положение за Кубанью того или иного беглого, и переносили на них привычные понятия крепостной русской действительности, вот почему часто в донесениях об адыгских беглых мы читаем о «дворовых», которые бежали от своих «помещиков», о «помещичьих тиранствах» над ними и т. д.

Постоянно сталкиваясь с фактами выхода из-за Кубани беглых крепостных крестьян и рабов, русские военные власти постепенно усвоили особую тактику и образ действий как по отношению к ним, так и по отношению к их владельцам. Наиболее разбиравшиеся в политической обстановке должностные лица скоро поняли, что беспрепятственный прием беглых крепостных и невозвращение их явятся прекрасным средством воздействия на их владельцев.

Что же касается богатой верхушки тфокотлей «демократических племен», то документы подчеркивают ее страстное стремление сохранить в незыблемости существовавшие формы зависимого труда и добиться возвращения бежавших в Россию рабов и крепостных.

Отсюда, естественно, нащупывалось слабое место, по которому можно было наносить удары, принимая беглых, и этим связывать политическую инициативу князей, дворян и старшин враждебной ориентации и заставлять их выполнять требования царского правительства.

Кроме того, адыгские владельцы, обеспокоенные непрерывно усиливавшимся бегством рабов и крепостных в Россию, вплоть до заключения Адрианопольского мира не раз апеллировали к турецким властям на Кавказе, требуя их вмешательства, а это, в свою очередь, заставляло русское правительство временами изменять тактику и воздерживаться от приема беглых или же, во всяком случае, не оформлять его официально.

Турецкая сторона на протяжении всей первой четверти XIX в. постоянно напоминала русской администрации, что та не имеет права принимать беглых в силу существующих договорных соглашений между Россией и Турцией. Были случаи, когда по вопросу об отдельных беглецах «переписка доходила до Константинополя, и если этих беглецов не удавалось спрятать, то приходилось их возвращать «из уважения к ходатайству турецкого правительства».

В 1796 г. атаману Чепеге было дано секретное указание о беспрепятственном приеме выходцев из-за Кубани, причем ему предписывалось объявлять этим беглецам, что им будет пожаловано «десять лет льгот от всяких повинностей государственных», и затем отправлять всех их в Симферополь.

Изданный в 1800 г. Павлом I указ, запрещавший переход горцев из-за Кубани, не имел серьезных последствий: продолжали переходить дворяне, искавшие временного укрытия на русской территории, перебегали и крепостные.

Наибольшая часть выходцев поселялась в так называемых мирных аулах, на левом берегу Кубани, против укреплений Черноморской кордонной линии, на положении свободных «поселян», другая часть направлялась на Дон и зачислялась там в полки Донского казачьего войска, и лишь небольшое количество оставалось внутри самой Черномории, в Гривенской черкесской станице и селении Ады.

Разрешение беглым рабам и Крепостным обосноваться в левобережных мирных аулах способствовало увеличению вблизи укреплений адыгского населения, которое в силу своего положения должно было оставаться верным русскому правительству, так как всякий переход выходцев на занятую их соплеменниками территорию, откуда они бежали, грозил им новой потерей свободы. Гривенская черкесская станица была основана по распоряжению Павла I в феврале 1799 г. около устья р. Ангелинки покинувшим родину шапсугским дворянином — султаном Али Шеретлу Оглы. Адыги — жители этой станицы, так же как и селения Ады, были включены в состав казачьего войска и несли военную службу. В течение первых двух десятилетий XIX в. беглым предоставлялась довольно широкая возможность выбора нового места жительства. Турецкое правительство решительно настаивало на прекращении приема русскими властями беглых рабов и крепостных. В разгар Отечественной войны, 27 сентября 1812 г., Александр I вынужден был по дипломатическим причинам подписать распоряжение о том, чтобы не принимать «из заграницы, как из Анапы, так и черкесских селений, яко под владением турецким состоящих, людей за исключением русских пленников».

Войсковая администрация, прекрасно понимая, что угроза лишиться крепостных является для знати весьма побудительным средством к скорейшему урегулированию отношений с Россией, часто игнорировала эти запретительные распоряжения и «скромным образом» продолжала принимать беглых.

С кордонов все чаще поступали сообщения о том, что переправившиеся через Кубань беглецы в ответ на угрозу стрелять по ним отвечали: «Убивайте, все равно я должен пропасть!» — и караульные казаки их пропускали. Более того, казаки упрашивали своих командиров не возвращать беглых за Кубань.

Уже в 1821 г. на одном из очередных рапортов атамана Матвеева о беглом адыгском крепостном крестьянине, которого казаки, отказавшись стрелять, доставили в Екатеринодар, А. П. Ермолов сделал распоряжение, гласившее, что этого крестьянина, «как спасавшегося от своего владельца, впредь ни под каким видом не понуждать переходить за Кубань, разве он сам того пожелает».

В октябре того же 1821 г. Ермолов приказал «принимать выбегающих из-за Кубани, подвергающих себя покровительству и вечно подданству российского престола людей». Тогда же он разрешил освободить содержавшихся под арестом в г. Екатеринодаре беглых адыгских крестьян и водворить их на жительство в Гривенской станице.

Небезынтересно отметить, что наряду с душевладель-цами коренного адыгского происхождения большую заинтересованность в закреплении владельческих прав на унаутов и пшитлей обнаружили также и закубанские торговцы — армяне и греки. В феврале 1823 г. большая группа армянских и греческих купцов, живших за Кубанью, выразила желание переселиться на русскую территорию. Получив согласие военных властей, они приступили к" переходу на правый берег Кубани, но неожиданно натолкнулись на сопротивление своих «подвластных», которые не пожелали переходить в Россию вместе с хозяевами, узнав, что это не сулит им освобождения.

Встревоженные купцы направили в Екатеринодар делегата — греческого купца Тентемирова, который потребовал применения русского оружия для воздействия на' не желавших переселяться. Когда же ему было отказано, то армянские и греческие купцы вынуждены были оставить свое намерение.

В 1831 г. было издано официальное правительственное распоряжение, разрешавшее принимать беглецов, уходящих «от несправедливой мести и гонения своих единоверцев», и часть их селить в Черномории. Необходимость оставлять часть беглых в пределах Черномории мотивировалась тем, что «поселение их здесь будет слу-жить им надежным покровительством и заставит быть более признательными к милостям правительства». В 1840 г. правительство распорядилось всех без исключения беглых крепостных из укреплений Черноморской береговой линии отсылать на Дон, а в 1841 г. эта мера была распространена и на горцев, добровольно выходивших на Кавказскую линию.

Будучи зачислены в ряды Донского казачьего войска, они должны были нести военную службу в казачьих полках на общих основаниях со всеми остальными казаками. Следует заметить, что в практике предшествовавших десятилетий, задолго до издания этого правительственного постановления, отправка беглых адыгских крепостных из Черномории на Дон была обычным явлением. Их старались по возможности не оставлять на Кубани, чтобы избежать неприятных объяснений с турецкими властями, отстаивавшими владельческие интересы адыгских князей и дворян. Отправка беглых на Дон производилась согласно официальной терминологии «скромным образом», то есть без оглашения этих фактов, и на запросы анапского паши из Екатеринодара обыкновенно отвечали, что о разыскиваемых беглецах русские власти не имеют никаких сведений. Однако часть их все же оставлялась в Черномории.

Слух о высылке на Дон большинства выходящих из-за Кубани беглых быстро разнесся в горах и сразу же резко снизил число крепостных, переходивших через кордонную линию. То же самое наблюдалось и на Черноморском побережье.

Это было вполне понятно в силу той простой причины, что выходившие не теряли надежды встретиться в будущем со своими родственниками и поэтому желали жить поближе к родине. Уже через два года после издания постановления русское начальство убедилось в необходимости добиваться отмены такого порядка и оставлять беглецов по-прежнему в Черномории. 29 января 1843 г. была внесена правительственная поправка к постановлению, заключавшаяся в том, чтобы, не отказываясь совершенно от отсылки по-прежнему главной массы беглецов на Дон, разрешать все же части их оставаться на жительстве в Черномории.

Это значило, что в правящих кругах царской России прекрасно поняли, каким могущественным средством в деле подчинения социальных верхов адыгского общества правительственному влиянию явится увеличение числа беглых рабов и крепостных, искавших убежище в России.

Каково же было положение отправляемых на Дон адыгских выходцев? На основании официальных данных, относящихся к 40-м годам XIX в., оно представляется следующим образом: по прибытии на место назначения они поселялись в казачьих станицах и зачислялись в состав Донского казачьего войска. Каждое такое семейство получало из сумм государственного казначейства безвозвратное пособие в размере 23 рубля 50 копеек ассигнациями на постройку жилищ, 20 рублей на покупку хлеба для посевов и 11 рублей на заведение плугов с принадлежностями. Кроме того, оно получало заимообразно беспроцентную ссуду сроком на четыре года на покупку волов и других «хозяйственных принадлежностей в размере 125 рублей». Бессемейным выдавалось от казны по 6 рублей серебром каждому.

В половине XIX в. срочная ссуда на приобретение рабочего скота также была превращена в безвозвратное пособие.

Что же касается служебных обязанностей бывших адыгских рабов и крепостных, то они, став донскими казаками, несли службу на общих основаниях со своими одностаничниками, но не назначались в полки, командируемые в состав Отдельного Кавказского корпуса.

С 1851 г. район поселения беглых адыгских крепостных был значительно расширен. С декабря этого года они могли направляться в Абхазию, Мингрелию, Цебельду, а также и во внутренние губернии России. Беглые крепостные получали особые письменные виды с указанием, что «они объявляются свободными и с разрешения начальства мо-тут проживать во всех частях империи, где пожелают». Кроме того, в документе всегда подчеркивалось, что освовождение крепостного является наказанием его владельца, враждебного России.

В лице этих людей русские военные власти рассчитывали иметь надежные кадры местного населения, которые можно было использовать в интересах царизма.

Жившие в Черномории адыги вели оседлый образ жизни, занимались земледелием и скотоводством. До 1829 г. жители Гривенской черкесской станицы не несли никаких войсковых повинностей. С 1829 г. на них была наложена повинность выставлять тройку почтовых лошадей с упряжью, а кроме того, они стали «употребляться в экспедициях против неприязненных горцев» .

Вопрос о бегстве унаутов и пшитлей в Россию всегда сильно беспокоил социальные верхи адыгов, и русскому командованию время от времени становилось известно о собраниях старшин, на которых обсуждался вопрос о том, как прекратить побеги их крестьян и возвратить убежавших, водворенных или просто проживающих в Черномории.

Исходя из этого, местное командование постепенно выработало определенный порядок, выражавшийся в том, что рабы и крепостные возвращались лишь тем владельцам, которые принесли покорность русскому правительству, но при этом возвращались лишь те пшитли и унауты, которые бежали от своих владельцев уже после принесения ими присяги. Те же рабы и крепостные, которые бежали до того времени, когда их владельцы принесли присягу русскому правительству, не возвращались. Вот почему всякий раз при возникновении новых дел о выдаче беглых русское командование наводило справку, был ли требующий возврата беглых владелец в момент их бегства «в мирных отношениях или неприязненных». При этом обычно проявлялась большая пунктуальность.

Такого принципа русское командование держалось довольно твердо и, как правило, категорически отказывало в выдаче беглых владельцам, которые не оформили путем принятия присяги своих отношений к русскому правительству. Те продолжали настаивать, клянясь в верности и преданности. В случаях проявления особой настойчивости владельцами крепостных командование обыкновенно принимало решение не оставлять беглых людей на Кубани, а немедленно отправлять на Дон для зачисления в Донское казачье войско.

Даже когда о возвращении беглых просили не только вновь принесшие покорность, но и зарекомендовавшие уже себя услугами царскому правительству князья и дворяне, русские военные власти обычно не решались выдавать им беглых крепостных и рабов.

Сохранился ряд жалоб, подававшихся в высшие военно-административные инстанции адыгскими дворянами, обиженными отказом вернуть их крепостных. В этих жалобах они клянутся в верности, перечисляют личные заслуги, уверяют, что уже несколько лет, как не делают «ничего противного русскому государю», и требуют возврата беглых. Исчерпав все доводы, некоторые из них в качестве последнего доказательства своей правоты пишут: «Крестьяне же те собственные мои, куплены на собственные мои деньги, а черноморский генерал насильно отнял».

Иногда русскому командованию приходилось иметь дело с коллективными просьбами князей и дворян о возвращении им беглых крестьян. В 1846 г. принесшие присягу России черченеевские и хамышеевские князья и дворяне подали просьбу о возвращении им 125 беглых крестьян.

В результате расследования оказалось, что почти все эти крестьяне служили на русской военной службе в казачьих полках, а четверо из них за боевые заслуги даже были произведены в урядники и награждены георгиевскими, медалями.

Вполне понятно, что русские власти сочли невозможным удовлетворить просьбу князей и дворян о выдаче им (как они писали) их бывших «крестьян и вассалов». Правда, просителям было объявлено, что если их бывшие «крестьяне й вассалы» сами пожелают к ним вернуться, то это им не будет воспрещено.

Конечно, встречались случаи выдачи беглых в отступление от описанного порядка, но они производились тайком, когда в этом были лично заинтересованы представители местной администрации, желавшие поддержать добрососедские отношения с особо влиятельными старшинами и дворянами. Так, по распоряжению генерала Рашпиля был выдан в 1843 г. из Абинского укрепления Смаил Кобле со всей семьей, бежавший от шапсугского старшины Сельмена Тлефа.

Этот эпизод является ярким свидетельством, что представители русской военной администрации в отношении к беглым рабам и крепостным руководствовались отнюдь не сочувствием к их тяжелому положению и мотивами гуманности, а откровенным политическим расчетом. Наименее прочным было положение беглых, поселенных в хуторах адыгских дворян, находившихся на правом берегу р. Кубани, владельцы которых, стремясь сохранить свои дружеские связи за Кубанью, часто не могли удержаться от соблазна вернуть бежавших и поселенных в их хуторах рабов, крепостных прежним хозяевам. Для того чтобы обмануть бдительность русской администрации, им приходилось пускаться на хитрости. Например, беглых крепостных отправляли в глубь территории под предлогом временно поработать у родственников. Как только бывший крепостной переправлялся на левый берег Кубани, его захватывали в плен «неизвестные горцы», и он исчезал без вести. Часто поступали так же и владельцы левобережных мирных аулов, где селилась главная часть закубанских выходцев.

Несмотря на все проявления произвола многих представителей власти, нарушавших существовавший порядок приема закубанских выходцев, бегство крепостных и рабов от владельцев, державшихся турецкой ориентации, как правило, приносило им освобождение.

Совсем иначе обстояло дело с теми крепостными, которые выбегали от своих владельцев тогда, когда последние уже принесли присягу русскому правительству. Их обычно тотчас же под конвоем возвращали обратно. Напрасно они заявляли о желании поступить на русскую военную службу и сражаться вместе с русскими войсками. Ничто не принималось во внимание.

После того как дворяне, не хотевшие оставаться на родине, приносили присягу, им разрешалось переселяться в так называемые мирные прикубанские аулы со своими пшитлями и унаутами, над которыми они сохраняли полностью все права. Вот почему военные власти иногда даже сами не рекомендовали дворянам селиться в Гривенской черкесской станице и в ауле Ады, так как переходящие вместе с ними крестьяне, поселившись здесь, должны были быть зачислены в казаки и получить свободу.

Вполне понятно поэтому, что многие крепостные, переселившиеся вместе со своими владельцами в «мирные аулы» и прикубанские хутора, обманувшись в надеждах получить свободу, пытались бежать в обратном направлении, дабы избавиться от крепостной зависимости.

Одним из весьма существенных средств укрепления экономического положения адыгских дворян, принесших присягу русскому правительству, было официально признававшееся за ними право покупки рабов и крепостных крестьян за Кубанью.

Однако русские власти решительно отказывались удовлетворить требования дворян о предоставлении им права ссылать своих крепостных крестьян в Сибирь или же отдавать их в солдаты. Официальным объяснением отказа было то, что «на это нет постановления» и что они «на владение крестьянами не имеют актов и права их в этом отношении еще довольно неопределительны». Князья и дворяне, владевшие аулами и формально состоявшие на русской военной службе, часто пытались присвоить себе это право. Пользуясь тем, что русские власти не всегда могли провести четкую грань между настоящими крепостными и тфокотлями у «аристократических племен», они зачисляли в разряд своих крепостных и тех «подвластных» им тфокотлей, от которых хотели избавиться.

Вторым ограничением, которое было распространено на адыгских дворян, живших в пределах Черномории и в закубанских аулах, был запрет покупать крестьян у русских помещиков. Однако в этом они не ощущали особенной нужды, потому что многие из них получали из рук русских властей пленных адыгов в обмен на выкупленных ими за. Кубанью русских пленных. Очень часто захваченные в плен вместе со свободными тфокотлями крепостные и рабы, узнав, что они снова должны вернуться на родину в порядке обмена на русских солдат, просили-рус-ское командование, чтобы хотя бы их дети были оставлены в России. Просьбы эти обычно удовлетворялись, и дети пленных пшитлей, унаутов приписывались к семьям бездетных казаков.

Если в числе захваченных за Кубанью адыгских пленных оказывались бывшие крепостные князей и дворян, покинувших родину и служивших на русской военной службе, то этих крепостных по просьбе их владельцев немедленно отдавали им. Причем в таких случаях дворянин получал особое удостоверение на право владения крепостным, в котором указывалось, что захваченный пленник «действительно принадлежит ему в крестьянство, а посему и предоставляется ему право поступать с ними как с собственным человеком»,

 

Смотрите также:

раздел Краеведение

"Что мы знаем друг о друге" - очерк о народах Кубани

старинные карты: платные и бесплатные

описания маршрутов

 


Комментариев нет - Ваш будет первым!


Добавить комментарий

Ваше имя:

Текст комментария (Ссылки запрещены. Условия размещения рекламы.):

Антиспам: Воceмнадцать прибaвить 1, минyc чeтырe (ответ цифрами)