Покровский М. В Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века М.В. Покровский

Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века

Очерк четвертый. Политика царизма по отношению к адыгской феодальной знати

 

Адыгское дворянство и царизм в конце XVIII в.

 

Перейти к содержанию книги

 

Стремясь прервать установившиеся мирные отношения и экономические связи между горскими народами и их русскими соседями, турецкие власти стали посылать в Прикубанье особых уполномоченных. Эти лица, называемые обычно в документах конца XVIII в. «турецкими чиновниками», напоминали адыгам о их подданстве турецкому султану и разжигали неприязнь к России. Кроме того, они должны были примирять враждующие народы, внушая им, что только Турция способна защищать всех повинующихся ей. Однако таких посланников адыги встречали весьма негостеприимно, и представители турецкой администрации при выполнении возложенной на них миссии часто оказывались в крайне затруднительном положении. Потерпев неудачу, они иногда вынуждены были искать спасения даже в русских пограничных укреплениях.

Вполне понятно, что при таком положении дел турецкому правительству приходилось решительно изменять и укреплять свои позиции. В связи с этим оно стремилось опереться на социальные верхи адыгов, и в первую очередь обеспечить себе симпатии дворянско-княжеской аристократии с ее военными дружинами. Но подобно тому как военная администрация царской России порой считалась с развертывавшимися социальными конфликтами внутри адыгейского общества, точно так же и Турция не могла их игнорировать и не учитывать все более поднимающееся значение верхушки тфокотлей. Отсюда необычайная сложность политических взаимоотношений турецкой администрации с отдельными адыгейскими народами, отсюда же и ряд демагогических шагов турецких властей по отношению даже к адыгейскому крепостному крестьянству. Царское правительство со своей стороны стремилось всячески парализовать деятельность турецкой администрации, направленную на вовлечение горских народов в борьбу против России.

Все это, вместе взятое, осложнялось еще и активным вмешательством европейской дипломатии, также стремившейся использовать адыгов в интересах борьбы с Россией на Ближнем Востоке.

Такова была та сложная обстановка, в которой социальные верхи адыгов должны были определять линию политического поведения.

Следуя своей традиционной политике искать опору у местной феодальной аристократии, царское правительство уже в конце XVIII в. старалось привлечь на свою сторону адыгейскую знать, на которую оно возлагало большие надежды в деле завоевания Кавказа. Хотя сословно-классовый облик адыгейской знати сильно отличался от облика русского дворянства и она не успела еще закрепить за собой исключительное право владения землей со всеми вытекавшими из него социально-экономическими и политическими последствиями, тем не менее царизм видел в ней, так сказать, родственное начало на кавказской окраине империи. Стремление адыгейских князей и дворян распространить крепостную зависимость на широкие слои свободного населения (тфокотлей), укрепить и расширить свои политические (владельческие) права в аулах и, наконец, сложившиеся уже понятия о сословной чести и благородном происхождении адыгейского дворянства делали возможным включение его в орбиту царской правительственной политики на Кавказе.

Со своей стороны адыгейские князья и дворяне очень быстро осознали то идеальное, с их точки зрения, положение дел, какое имело место в России в отношениях между массой крестьянства и привилегированным дворянским сословием. Для многих из них возникал большой соблазн принести присягу русскому правительству и при его поддержке закрепить в будущем владельческие права над тфокотлями.

Уже во время русско-турецкой войны 1787—1791 гг. правительство Екатерины II поставило целью привлечь на свою сторону наиболее влиятельных адыгейских князей, живших по левому берегу р Кубани Для этого им были даны привилегии, приносившие огромные материальные выгоды и оформлявшиеся соответствующими письменными документами. В 1791 г. князьям «женеевского племени» было выдано свидетельство, которое от имени русской императрицы разрешало безвозмездно и беспрепятственно брать соль из таманских соляных озер.

Между русской военной администрацией и закубанскими владельцами в силу местных экономических и политических условий должны были установиться постоянные отношения, которые касались бы вопросов, связанных с пользованием прикубанскими лесами и пастбищами, порядком переходов через р. Кубань, торговли, обмена и выкупа пленных и т. д. Кроме того, многие князья и дворяне рассчитывали получить поддержку России в борьбе против своих непокорных «подданных» и использовать ее военные силы в войнах против других, враждебных им племен.

В самом конце 1794 г. бжедухские султаны Аслан-Гирей и Девлет-Гирей подали войсковому судье А. Головатому письмо, в котором заявляли о своем желании вместе с дворянами принять русское подданство. Это намерение они мотивировали тем, что в прошлом они привыкли считать себя подданными крымских ханов, но теперь, поскольку Крым присоединен к России, они считают себя перешедшими в подданство русской государыни. Однако переход в русское подданство султаны пожелали сопроводить получением некоторых гарантированных привилегий. Обращаясь к А. Головатому, они писали: «Добрый наш сосед и истинный друг! Покорнейше просим Вас кому следует представить, чтобы позволено было купечествующим людям с нашей стороны переезжать в российские места для торгового промысла, а из россиян в наши места беспрепятственно, да и позволено бы нам было брать соль, и на что снабжены мы были от России письменными документами».

Вскоре к этим просителям присоединились и другие бжедухские владельцы.

Главную роль среди просителей играли князь Бат Гирей и вышеупомянутый султан Аслан-Гирей. Последний вместе со своими дворянами даже разработал подробные условия, которые должны были лечь в основу новых отношений с Россией адыгейских князей и дворян, принявших русское подданство. В условиях говорилось, что присягнувшие князья обязуются поддерживать мирные отношения в пограничной полосе и участвовать, если понадобится, в военных операциях русских войск против враждебных горцев за Кубанью, а в случае же возникновения новой войны России с Турцией вести совместные действия против турецких войск. Кроме того, в условиях заключалось требование не принимать переходящих из-за Кубани рабов и крепостных адыгейских владельцев.

Екатерина II сочла нужным вызвать в Петербург представителей от подавших просьбу адыгейских князей. Однако открытого согласия на принятие в русское подданство бжедухских князей и дворян она дать не решилась. Ее связывали условия мирного договора 1791 г. с Турцией: удовлетворение желания просителей «завело бы в неприятные объяснения и хлопоты с Портою Оттоманскою, подав ей причину укорять нас нарушением заключенного с нею трактата».

В результате было принято компромиссное решение. Как сообщалось в ордере графа Платона Зубова от 9 мая 1795 г. на имя войскового судьи Черноморского войска А. Головатого, присяга от бжедухских князей и дворян российскому правительству «принята быть не может», но «спокойное пребывание их в настоящих местах, сохранение на границе тишины и воздержание подвластных им народов от... беспорядков будет столько же благоугодною... государыне жертвой, как бы и принесение самой присяги, и что, оставаясь в таковом мирном соседстве, могут они твердо надеяться на высочайшее покровительство и вспоможение в их надобностях, как бы и самые ее величества подданные. В доказательство же сего... к ним благоволения по прошению князя Аслана и всех хатукайских мурз позволить конским табунам их ради избавления от похищений, чинимых часто абадзехами, ходить на пастве на землях войска Черноморского с платежом казакам».

В последний год своего царствования Екатерина II, не отменяя формально сделанного ею ранее распоряжения о непринятии в русское подданство выходящих из-за Кубани адыгов, сочла нужным, однако, дать особое предписание, фактически сводившее его на нет. Учитывая в дальнейшей политической перспективе неизбежность новых войн с Турцией, объектом которых должен был стать и Кавказ, она выдвинула план заселения Крыма закубанскими выходцами. Будучи поселены в Крыму и поставлены там в очень выгодные материальные условия, они являлись бы надежным оплотом царского правительства.

В беседах с перешедшими войсковому атаману надлежало объявлять, что при поселении в Крыму они получат землю, денежную помощь и в течение первых десяти лет будут избавлены от несения всяких государственных повинностей. Во избежание претензий со стороны турецких властей в Анапе атаман Черноморского войска должен был отправлять их «скромным образом в Симферополь».

Вступивший вскоре на русский престол Павел I вначале не счел возможным изменять официальную тактику Екатерины II по вопросу об отношениях с закубанскими князьями и дворянами, то есть на просьбы о принятии в русское подданство отвечать отказом.

Однако непрекращавшаяся вражда между отдельными адыгейскими племенами и борьба между владельцами некоторых аулов постоянно заставляла потерпевших поражение вместе с их семьями бежать на русскую сторону и, не считаясь с запрещением, переходить через Кубань. На предложения царской администрации уйти назад они обычно отвечали категорическим отказом, заявляя, что жилища их заняты врагами и что деваться им все равно некуда. Доставленные в канцелярию войскового атамана, они давали, как правило, один и тот же стереотипный ответ: «...ежели вскорости Россия нас на жительство к себе добровольно не примет, то мы будем через реку Кубань к вам переправляться и без позволения начальства, а вы с нами что хотите, то и делайте».

Войсковые власти, зная, какими серьезными последствиями для них грозило открытое неповиновение воле Павла I, довольно длительное время пытались твердо выполнять его распоряжение и отказывали в приеме переправлявшимся через Кубань. В делах, относящихся к 1797 и первой половине 1798 г., имеется большое количество описаний пограничных инцидентов, связанных с этим отказом. Задерживаемые на берегу умоляли спасти их от гибели, а семьи от рабства. Были случаи, когда люди в отчаянии бросались в воду. Создавалось крайне тяжелое положение, приводившее к ненужной напряженности пограничной обстановки. Оно не могло долго продолжаться и со второй половины 1798 г. начало нарушаться. Если можно было избежать огласки, то войсковая администрация, не давая знать в Петербург, разрешала вышедшим селиться в ближайших прикубанских аулах, удаленных от места их прежнего жительства.

В качестве примера можно привести случай с дворянином Шостен-Али. В апреле 1798 г. он с семейством, родственниками и крепостными крестьянами переправился через Кубань у Екатеринодара. Все усилия заставить его вернуться остались безуспешными. Когда прибывший на место происшествия войсковой атаман Т. Котляревский приказал силой отправить людей обратно на левый берег Кубани, то Шостен-Али заявил ему: «Не пойду, а ежели хочешь, топи меня, все семейство и подданных», объясняя при этом, что его родина занята уже неприятелями, жаждущими его гибели. Шостен просил принять его в русское подданство или разрешить ему под защитой русских кордонов на лодках доплыть до Усть-Лабы, поблизости от которой у него имелись приятели. Т. Котляревский при всей осторожности вынужден был удовлетворить эту просьбу.

Вслед за Шостен-Али в результате новой вспышки межплеменной вражды за Кубанью на русскую сторону устремились целые сотни беглецов, и войсковому начальству снова пришлось обратиться с запросом в высшие инстанции. Павел I, отступив от сделанных им предписаний, лично разрешил султану Али-Шеретлуку поселиться на русской территории. Вслед за этим довольно легко давались разрешения на переход и другим закубанским владельцам.

Переход некоторых адыгейских князей и дворян на русскую сторону и стремление принять русское подданство, однако, не всегда означали твердое намерение не возвращаться обратно. Их очень мало устраивал полный отрыв от привычных условий жизни и отношений, оставленных за Кубанью, и естественно, что как только изменялась политическая обстановка, заставившая их перейти на русскую сторону, так сейчас же просившие убежища князья и дворяне готовы были вернуться и даже бежать. Так, например, в 1799 г. бежал за Кубань шапсугский дворянин Явбук-бей, поселенный вместе с султаном Али-Шеретлуком на Ангелинском ерике, Подобные случаи часто имели место. Главная причина заключалась в том, что на переход через Кубань многие дворяне смотрели как на временное состояние, видя в пребывании на русской территории лишь средство выждать для себя изменение обстановки за Кубанью к лучшему. Это обстоятельство было скоро понято местными русскими властями и доведено до сведения Павла I, который повелевал отказывать им.

Однако никакие запрещения по-прежнему не могли пресечь переходов, и местное военное начальство, не будучи в состоянии после такого распоряжения открыто принимать искавших убежища, старалось устраивать их на жительство в прибрежных закубанских аулах. Владельцы этих аулов поддерживали с войсковым начальством постоянные добрососедские отношения, что объяснялось их заинтересованностью в торговых отношениях на линии кубанской границы, в которых они играли роль посредников.

Любопытна сохранившаяся переписка между атаманом Ф. Я. Бурсаком и некоторыми закубанскими князьями. Большая часть писем, отправленных ими, писалась мусульманским духовенством или же их женами и дочерьми на арабском языке, а сам отправитель прикладывал лишь свою печать в удостоверение подлинности текста. Однако довольно часто закубанские князья и дворяне обзаводились собственными секретарями из числа пленных или беглых русских солдат, которые и вели всю их переписку и бухгалтерию по торговым операциям и сборам. В начале же XIX в. многие князья и дворяне Уже сами умели читать и писать по-русски и собственноручно писали письма войсковой администрации.

Твердо держась тактики устанавливать добрососедские отношения с закубанскими владельцами, атаман Бурсак обнаруживал большую выдержку. Даже в случае явных улик, изобличавших отдельных из них в весьма малоблаговидных поступках (именовавшихся на канцелярском языке того времени «шалостями»), он оставался верен своей тактике и, прежде чем применить силу, пытался уговаривать.

Подобные факты отнюдь, конечно, не означали, что атаман Бурсак был сторонником исключительно мирного образа действий по отношению к закубанским горцам. Они говорят лишь о том, что он, учитывая значение представителей дворянско-княжеской знати, стремился завоевать их расположение и использовать его для мирных отношений. Находя довольно легко общий язык c закубанскими князьями и дворянами, он, однако, как и большинство других администраторов, не мог подняться до осознания политических последствий русского вмешательства на стороне адыгейской военно-феодальной аристократии. Он не мог, в частности, предвидеть того, что участие русских войск в Бзиюкской битве на стороне дворянского ополчения против ополчения шапсугских и абадзехских тфокотлей впоследствии вызовет ряд нападений на укрепления и казачьи селения. Ответом на эти нападения явились походы Бурсака в 1800, 1802, 1807, 1809, 1810 и 1811 гг. в земли шапсугов, натухайцев и абад-зехов. Однако они не только не достигли поставленной задачи «умиротворения», а наоборот, поднимали горцев на новые ответные нападения и усиливали политические позиции Турции. Данное обстоятельство особенно сильно сказалось во время русско-турецкой войны 1806— 1812 гг.

 

Смотрите также:

раздел Краеведение

"Что мы знаем друг о друге" - очерк о народах Кубани

старинные карты: платные и бесплатные

описания маршрутов

 


Комментариев нет - Ваш будет первым!


Добавить комментарий

Ваше имя:

Текст комментария (Ссылки запрещены. Условия размещения рекламы.):

Антиспам: К двухcтам прибавить cто пятьдecят пять (ответ цифрами)