Покровский М. В Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века М.В. Покровский

Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века

Очерк третий. Торговые связи адыгов с русским населением Прикубанья и экономическое проникновение России на Западный Кавказ

 

Русско-адыгейская торговля и регламентация ее царизмом

 

Перейти к содержанию книги

 

Первые сведения о товарооборотах созданных в Черномории меновых дворов относятся к 1798 г. От предшествующих лет сохранились лишь отдельные данные о торговле в различных пунктах побережья Кубани, на четырехсотверстном ее протяжении от впадения в море до Усть-Лабинской крепости.

Сведения о ходе торгово-меновых операций на Екатеринодарском меновом дворе за 1798 г. дают довольно отчетливое представление о хозяйственных связях, которые устанавливались между черноморскими казаками и их закубанскими соседями. Помимо хлеба в зерне и муки, которых было ввезено в этом году 17 528 пудов, а также 2426 пудов яблок и груш, адыги поставили в Екатеринодар большое количество деревянных строительных материалов (24 030 кольев для частокола, 3890 брусьев, 1396 бревен, 890 досок и т. д.). Кроме того, они привезли несколько сотен возов хворосту, 1420 обручей для кадушек, 20 лодок, 133 сохи, 154 лопаты, 200 вил, большое количество рогож, 28 ульев пчел, 20 кусков черкесского сукна, 65 бурок, 25 войлоков, несколько сотен коз.

Кордонная стража годами «не замечала» крупных партий товаров, перевозившихся через Кубань, и нужны были, исключительные обстоятельства, чтобы дела о контрабандном провозе получали огласку. Такими обстоятельствами обычно являлись жалобы других купцов, недовольных коммерческими успехами своих конкурентов из числа вновь прибывших в Черноморию торговцев. Отдельные документы позволяют составить представление и о партиях контрабандных товаров, единовременно перевозившихся на русскую сторону.

В июле 1808 г. нахичеванские купцы сделали донос войсковому атаману Ф. Я. Бурсаку на астраханских мещан Давида Хачикова и братьев Тумазовых в том, что они, не желая платить торговые пошлины, провозят контрабандным путем товары из-за Кубани и что очередная партия этих товаров ими будет доставлена в Екатеринодар в ночь на 24-е число. При этом доносители указали и место переправы, находившееся недалеко от Екатеринодарского менового двора.

По распоряжению Бурсака в указанном месте была устроена засада, купцы задержаны и товары их описаны.

Не меньшую роль в контрабандном провозе товаров через Кубань играли также и владельцы дворянских адыгейских хуторов, находившихся на правом берегу р. Кубани. Пользуясь своим привилегированным положением, они развернули в 30-х годах XIX в. оживленную коммерческую деятельность, вступив в тесный контакт с закубанскими купцами.

Совершенно прав был поэтому С. М. Броневский, который еще в 20-х годах XIX в., беря под сомнение официальные сведения о русской торговле с адыгами, определявшие ее в общей сумме 30 тысяч рублей, писал, что, «присовокупив к тому тайные провозы, которые весьма обыкновенны в рассуждении обширных границ, можно, кажется, сию сумму утроить или круглым счетом положить до 100 000 рублей». Мнение Броневского как нельзя более подтверждается официальными данными, относящимися к 1835 г., из которых видно, что количество товаров, провозимых через хутора Пшемафа Тарканокора, прапорщика Беберды, Ханука, ворка Шумафа и других владельцев, было большим, чем количество, которое официально проходило через карантинные учреждения и меновые дворы кордонной линии. Переходя к обзору общих правительственных мероприятий, относящихся к русско-адыгейской торговле, укажем, что в 1810 г. военный министр представил в Комитет министров докладную записку, в которой проводилась мысль о необходимости расширения этих торговых сношений. Это значило, что русское правительство, несмотря на свое стремление поскорее присоединить Кавказ, не могло, однако, не считаться с таким могущественным фактором, как экономика. Кроме того, здесь выдвигалась задача подорвать торговлю адыгов с Турцией.

В октябре 1811 г. были изданы утвержденные Александром I особые правила для торговых сношений «с черкесами и абазинцами». В этих правилах говорилось: «...дабы возбудить сколько можно более сношений и посредством деятельности и выгод торговли внушить народам сим пользу ее и приучить к употреблению наших продуктов и изделии, назначаются два пункта для торговли: один в Керчи — для товаров, привозимых морем из Черномории и Абазии, с полным портовым карантином и таможнею, другой в Бугазе — меновой двор для товаров, привозимых сухим путем». Правила указывали, что закубанские товары, которые будут привозиться в Керчь и Бугаз, должны там беспошлинно обмениваться по установленному тарифу на русские товары, за исключением российских банковых ассигнаций и всякого огнестрельного и холодного оружия, пороха, свинца, железа и стали.

Для общего контроля и наблюдения за ходом этой торговли учреждалась особая должность попечителя с тремя помощниками.

Создание торговых пунктов в Керчи и на Бугазе не означало ликвидации меновых дворов, организованных в Черномории, они по-прежнему находились в ведении войсковой администрации.

Система военно-административного руководства такой отраслью экономической жизни, какой являлась торговля, уже в первые десятилетия XIX в. обнаружила свою несостоятельность. Бесконечные злоупотребления должностных лиц, широкое развитие контрабанды, неумение обеспечить нужный ассортимент товаров и т. д. — все это побуждало войсковое начальство соглашаться на сдачу меновых дворов в откупное содержание. Вместо того чтобы возиться с гребешками, наперстками, иголками, китайкой и прочими «произведениями» российской промышленности, оно предпочитало сразу и без хлопот получить от откупщика определенную сумму денег. Кроме того, откуп имел еще и то преимущество для войсковой администрации, что избавлял ее от сложной бухгалтерской отчетности по торговым операциям. Вот почему уже в 1811 г. наиболее доходные меновые дворы Черномории — Екатеринодарский и Редутский были сданы откупщикам. Откупной контракт был подписан представителями крупной русской торговой буржуазии — «курскими 1-й гильдии купцами Михаилом Алексеевым сыном Сыромятниковым и Сергеем Васильевым Антиномовым».

Предусмотрительно добившись утверждения заключенного ими контракта, эти купцы выговорили себе необычайно выгодные условия. Срок контракта был установлен на 4 года. Сдаваемые им на откуп дворы они принимали по описи со всеми строениями и находившимся в них имуществом. Имевшаяся на складах-дворов соль была оценена по 50 копеек за пуд. Соль же, которую они должны были в дальнейшем получать из таманских войсковых озер, оценивалась по 20 копеек за пуд. Кроме того, им разрешалось самостоятельно покупать соль у казаков по вольным ценам. За войсковой администрацией оставлено было ограниченное право беспошлинного отпуска соли «за услуги горцам» всего лишь в размере одной тысячи пудов в год.

За все эти блага Сыромятников и Антиномов должны были вносить в войсковую казну всего лишь 16 тысяч рублей в год.

На остальных меновых дворах, которые оставались в ведении войсковых властей, торговля продолжала вестись на прежних началах.

В это же время была сделана оригинальная правительственная попытка расширить торговлю при посредстве особых уполномоченных, которые направлялись на Черноморское побережье и вступали в непосредственные сношения с населением, жившим в прибрежных пунктах.

В особенности заметный след оставила деятельность генуэзского уроженца де Скасси. В 1813 г. царское правительство поручило ему завязать торговые сношения с населением, проживавшим в районе р. Пшады, где он заготовил значительное количество леса для нужд русского флота. Позже Скасси выполнял ряд дипломатических поручений русского командования. В 1816 г. он выступил с критикой установившегося порядка отдачи в откупное содержание меновых дворов и доказывал всю невыгоду этой системы. По его наблюдениям, откупщики наживали баснословные барыши, продавая вымененные у закубанцев товары русскому населению.

Все более возраставшее стремление адыгов вести торговлю с Россией заставило войсковое начальство в 1820 г открыть еще один меновой двор, получивший название Александровского или Малолагерного.

После открытия в Керчи торгового порта управление всеми меновыми и таможенными учреждениями на Черном и Азовском морях было поручено де Скасси. С его ведома на Черноморском побережье действовали энергичные пионеры русской торговли — флотские офицеры братья Огненовичи. Отличаясь большой смелостью и сильным оттенком стяжательского авантюризма, они высадились в урочище Пшада, завели здесь кунаков среди старшин и, к великому неудовольствию турецких купцов, стали закупать крупные партии местных товаров, которые по морю отправляли в Керчь. Не ограничившись этим, они в 1823 г. проникли в глубь адыгейской территории.

Одновременно с братьями Огненовичами на побережье действовали еще два российских торговых агента — хорунжий Касий и купец Карл Мольфино. Оба они были отправлены де Скасси в августе 1822 г. из Керчи на купеческом судне в Пшаду и, подобно Огненовичам, вступили здесь в торговое соперничество с турецкими купцами.

Насколько торговые связи с горцами к этому времени стали жизненной необходимостью для русского населения Прикубанья, можно судить по той тревоге, которая стала звучать на страницах официальной переписки по поводу временного перерыва в торговле в связи со вспыхнувшей в 1822 г. за Кубанью эпидемией чумы.

Войсковой атаман Матвеев прямо указал, что с прекращением торговли войско лишилось огромных выгод, а кроме того, оно «имеет нужду в провианте, для продовольствия полков кордон содержащих». Что же касается адыгов, то они, по его словам, «со времени закрытия мены Начали удалять себя от дружеского с нами обхождения».

В октябре 1822 г., ссылаясь на то, что чума за Кубанью почти прекратилась, он настойчиво потребовал разрешения возобновить торговлю и открыть еще один меновой двор у Варениковской пристани. Командующий войсками Кавказского корпуса А. П. Ермолов согласился с доводами Матвеева и разрешил возобновить меновой торг и привоз из-за Кубани хлеба и леса. Одновременно он разрешил пропуск из-за Кубани и армянских купцов с их товарами.

Купцы немедленно воспользовались полученным разрешением и уже в начале 1823 г. доставили из-за Кубани огромное количество звериных мехов, овчин, коровьих, козьих, буйволовых кож и тканей турецкого происхождения.

Значительное количество товаров турецкого происхождения, беспрепятственно перевозившихся через Кубань в Россию, вызвало в начале 30-х годов XIX в. большое недовольство русских купцов, столкнувшихся с серьезной конкуренцией. Они стали буквально осаждать кавказское начальство просьбами о запрещении их ввоза. В результате создавшегося положения А. П. Ермолов в 1823 г. сделал особое предписание, в силу которого указанные товары вместе с их хозяевами должны были под конвоем отправляться из Екатеринодара в Кизлярскую таможню Для взыскания пошлины.

С 20-х годов XIX в. большое значение начинают приобретать и постоянно действующие рынки в Черномории, в частности екатеринодарские базары, которые в указанное время имели свой особый, исключительный колорит. На них можно было видеть и бывших запорожцев, покупающих у закубанского населения лес и съестные продукты; армян и татар, нагружающих на подводы воловьи и буйволовые кожи, и бойкого мещанина из центральных губерний России, продающего горцам иголки, зеркала, гребешки и наперстки. Здесь раздавались разноязычный говор и восклицания, которыми обменивались продавцы и покупатели. Сопровождая свою речь мимикой и жестикуляцией, они довольно быстро приходили к взаимному пониманию. Все это создавало необычайно живую и пеструю картину.

К 1826 г. на правом берегу Кубани в пределах Черномории функционировали шесть меновых дворов: Редутский, Малолагерный, Екатеринодарский, Велико-лагерный, Новоекатерининский и Славянский. Кроме того, на Бугазе существовали в непосредственном соседстве друг с другом еще два меновых двора: один войсковой, а другой казенный — и карантинная таможня.

Войсковая канцелярия упорядочила вопрос о расценках на товары, привозимые из-за Кубани В августе 1827 г она утвердила таксу менового торга, в которой в качестве общего эквивалента выступала соль. Это обстоятельство объяснялось отнюдь не примитивными формами товарного обмена, который якобы только один и существовал в рассматриваемое нами время на Западном Кавказе, и не мифическим неведением адыгов относительно тех возможностей, которые скрыты в денежной валюте, а совершенно другими обстоятельствами. Дело объяснялось тем, что с переходом таманских соляных озер к России адыгское население лишилось необходимой им в большом количестве соли. Турецкие купцы не могли доставлять на берега Кавказа соль в таком количестве, которое удовлетворило бы потребности всего его населения. В годы, когда в силу военных обстоятельств в торговле солью происходили длительные перебои, прибрежные аулы пытались даже выпаривать соль из морской воды, но она получалась крайне дурного качества, и скот отказывался ее есть. Понятно, почему, приезжая на русские меновые дворы, адыги прежде всего спрашивали соль.

Введение свободного торга русскими товарами на меновых дворах, а также введение таксы с расценками товаров вызвало сильное негодование закубанских купцов, находившихся под покровительством влиятельных адыгейских князей и дворян. Они вовсе не желали выпускать из своих рук те поистине сказочные барыши, которые давала им их монопольная торговля в горах вывозимыми из России фабричными изделиями. Доставив из-за Кубани на русскую территорию огромные транспорты горских товаров, они обычно не задерживались с ними в Черномории, а направлялись в Нахичевань, где и реализовали их с большой для себя выгодой. Закупив затем здесь же русские товары, они снова переправлялись через Кубань, перевозя открыто лишь незначительную часть грузов, а остальные отправляя контрабандой. Совершенно естественно, что они всячески старались отвратить население, жившее в глубине адыгейской территории, от непосредственных торговых сношений с русскими, рассказывая всякие небылицы и запугивая его.

Репрессивные меры по отношению к закубанским купцам в значительной степени объяснялись также и тем, что купцы, умышленно отстраняя земляков от непосредственной торговли с русскими, в то же самое время не порывали своих турецких связей в Анапе и Суджук-Кале и выступали в роли политических агентов турецкой администрации.

С целью увеличения ассортимента на меновых дворах за счет товаров, привозившихся на Черноморское побережье из Турции и пользовавшихся довольно широким спросом, войсковые, власти в марте. 1828 г. разослали по всем меновым дворам крупные партии этих товаров, закупленных в Феодосии. Мероприятие, представлявшее собой оригинальный эпизод коммерческой борьбы двух соперничавших держав, нанесло серьезный удар по турецкой торговле в Анапе и Суджук-Кале.

В результате деятельность закубанских купцов была сильно ограничена, но ликвидировать ее полностью не удалось, и купцы продолжали изыскивать новые каналы для ее дальнейшего развития. Одним из таких приемов явился выкуп ими русских пленных. Пользуясь своими связями в горах, они выкупали и доставляли в Екате-ринодар и Ставрополь довольно большое количество пленных, за что, естественно, русским военным властям приходилось с ними расплачиваться. В виде своеобразной компенсации за эти, согласно официальной терминологии, «человеколюбивые подвиги» купцов русскому командованию приходилось смотреть сквозь пальцы на торговые караваны, проходившие вместе с пленными через Кубань, и даже представлять их владельцев к награждению золотыми и серебряными медалями «за усердие».

Для подтверждения факта постепенно возраставшего предпочтения рядовой адыгской массой русского рынка старому, турецкому с его базарами в Анапе, Суджук-Кале и других пунктах Черноморского побережья весьма важны приводимые ниже сведения.

10 сентября 1827 г. на Чернолесский (Новоекатерининский) меновой двор прибыла депутация от шапсугов, живших на реках Иль, Гапль, Бугундир, Антхир и Абин, в лице уполномоченных старшин Хапача и Лепсегача. Депутаты привезли прошение о том, чтобы шапсугам, жившим на этих реках, была разрешена свободная торговля на русских меновых дворах, находившихся против шапсугской территории. В прошении указывалось, что шапсуги находят для себя гораздо более выгодным вести торговлю с Россией, «нежели с турецкою державою, по той причине, что одни только достаточные у них жители могут пользоваться меною от Анапы, доставляя им одно коровье масло, мед и воск. Бедные же, не имея у себя таковых довольствий, должны для необходимых своих нужд в вымене от Анапы лишаться последнего своего имущества. При самых необходимых случаях принуждены будут пустить в продажу детей, что для них невыгодно. От России же они признают удобнейшим и легчайшим способом получать все нужное для себя через вымен леса, лесных овощей, хлеба, рогатого скота и протчего по ближайшей с ними российской черты границы, соседственного обзаведения, хлебопашественного занятия и скотоводства без всякой для них тягости и охотно могут производить мену: и всякий беден останется довольным, если только от России на меновых шапсугских, как-то: Великолагерном и Чернолесском дворах сверх соли будут устроены лавки с товарами: холщовыми, юхтовыми и протчими, которые для них необходимо нужны, и как от России получают просимые от них выгоды, то к присяге анапскому паше не приступят, и что некоторые, от присяжных узнавши об открытых в России меновых дворах, присовокупляются уже к неприсяжным, и по времени от присяги все откажутся для условия в согласии такового производства мены с Россией».

Вскоре прибыла новая депутация шапсугов в количестве 24 человек от имени тех аулов, которые числились официально присягнувшими Турции. Депутаты заявили, что шапсуги отказываются от турецкого подданства и присяги, принесенной ранее анапскому паше, «оставив оную без всякого действия», и желают «мирного и любовного с Россией условия, с тем чтобы пользоваться от России произведением мены разному товару невозбранно без всякой обиды».

Развернувшиеся в апреле 1828 г. в связи с началом русско-турецкой войны военные действия в низовьях Кубани сильно затормозили дальнейший ход торговли. Отдельные представители русского командования из числа сторонников «решительных мер» в момент подготовки военных операций против Анапы близоруко рассчитывали воздействовать на колебавшихся путем прекращения отпуска им соли. Наиболее откровенно эту точку зрения высказал атаман Бескровный, который настаивал на проведении предлагаемой им меры.

Мнение Бескровного нашло поддержку, и торговля на меновых дворах была прервана.

Однако экономические связи адыгейского Закубанья с русским населением Черномории к этому времени настолько окрепли и стали взаимно необходимыми, что полностью прервать их не могли ни официальные распоряжения, ни военная обстановка. Соляная блокада Бескровного очень скоро оказалась прорванной.

Действительно, несмотря на все усилия войсковой администрации, соль уходила за Кубань в столь большом количестве, что адыги во все время военных действий почти не испытывали в ней нужды. Пойманные с поличным должностные лица, купцы и жители станиц, продававшие соль, обычно оправдывались тем, что они будто бы отпускали соль «только приверженным к России князьям и дворянам, и то большей частью не казенную, а свою собственную». Хотя временное прекращение официальной торговли на русских меновых дворах и нанесло, конечно, вред развитию русско-адыгской торговли, но не приходится сомневаться, что если бы русским военным властям действительно удалось осуществить полную блокаду Закубанья в деле снабжения его солью, то это несравненно больше усилило бы экономические и политические позиции Турции на берегах Кавказа, открыв широкую дорогу ввозимой с ее территории соли и другим товарам.

С прекращением русско-турецкой войны и заключением Адрианопольского мира торговля, естественно, была официально возобновлена. Более того, правительство сочло возможным задолго до подписания условий Адрианопольского трактата объявить «закубанским и прочим горским народам, обитающим между Черным и Каспийским морями», полную свободу торговли на русских меновых дворах.

Согласно существовавшему положению соль отпускалась на меновых дворах в Черномории по утвержденной правительством цене — 50 копеек ассигнациями за пуд с надбавкой 10 копеек, шедших в войсковой доход, а лавочные товары с надбавкой 20 копеек на каждый рубль против цены, по которой они покупались.

Одновременно с этим снова была разрешена торговая деятельность армянских купцов на том основании, что запрещение им вести торговлю русскими товарами за Кубанью было сделано в то время, «когда тамошние народы не принадлежали России, ныне же, когда по заключенному с Турциею во 2-й день сентября 1829 года мирному трактату стали сии народы принадлежать России, то нет уже никакого препятствия». С переходом Анапы в состав русских владений здесь был открыт еще один меновой двор для торговли с натухайцами.

Неурожай 1828 г., постигший Закубанье, вызвал усиленный спрос на русский хлеб, и уже в мае 1829 г. была развернута широкая хлебная торговля на целом ряде меновых дворов Черномории. Это способствовало и общему подъему их деятельности.

Тем не менее дело дальнейшего увеличения роста товарооборота подвигалось медленно, что и вызвало тревогу у местных властей, хотя они по-прежнему не могли отказаться от метода воздействия на отдельные аулы и общества путем временного прекращения с ними торговли.

Чиновник Азиатского департамента министерства иностранных дел Кодинец, ознакомившись в конце 1831 г. с положением торговли, прямо указывал, что запрещение мены с шапсугами, произведенное по распоряжению военных властей, «должно быть отяготительно шапсугам, но неоспоримо и то, что жители Черномории испытывают от того гораздо большие невыгоды. Шапсуги, как известно, могут, хотя с трудом, получать от турок через Суд-Жук-Кале и другие места почти все то, в чем они имеют нужду; но живущие в Черномории, как в стране совершенно безлесной, лишаются с закрытием меновых дворов всякой возможности доставать лес для самых необходимейших домашних надобностей».

Скоро выяснилось, что удаленные от Кубани горные адыгейские аулы и аулы, прилегающие к Черноморскому побережью, со времени перерыва русской торговли в русско-турецкую войну 1828—1829 гг. стали получать, мануфактурные товары из Турции.

Действительно, этим перерывом весьма умело воспользовались турецкие купцы, которые соединяли с торговой деятельностью энергичную пропаганду в пользу Турции. Русское командование могло убедиться, что его ошибками в ведении торговли с горцами умело воспользовались враждебные России политические силы.

Таким образом, русской торговле в 30-х годах XIX в. пришлось преодолевать дополнительные трудности.

Атаман Черноморского казачьего войска Заводовский указывал, что «хотя торговля сия с 1829 по 1834 год более нежели утроилась, но оная не достигла еще той степени совершенства, на которой должна быть». Главной причиной этого он считал контрабанду и разрешенный, открытый провоз товаров на русские базары, минуя меновые дворы.

Отстаивая в данном случае интересы войсковой казны, Заводовский, несомненно, выступал против тех новых экономических явлений, которые уже не укладывались в отживавшие рамки войсковой торговой монополии. Однако он был прав в своей оценке деятельности закубанских купцов, которые по-прежнему стремились изолировать основную массу населения Северо-Западного Кавказа от непосредственных торговых сношений с русскими. Указав, что номинальный переход адыгов под власть России по Адрианопольскому миру вовсе не означал еще их фактического подчинения, он отмечал, что закубанские купцы, руководимые жаждой наживы, делают все от них зависящее, чтобы не допустить адыгейских тфокотлей торговать с русскими. Они, по его словам, «не разбирают средств и не жалеют подарков для баев и ворков, которые за ничтожную цену покровительствуют им и продают выгоды простого народа».

Стремясь во что бы то ни стало поднять торговое значение меновых дворов, Заводовский почти одновременно с этим выступил в качестве ярого противника свободной продажи русским населением хлеба адыгам.

Одновременно с этим была ограничена возможность поступления хлеба и через «разного сословия россиян», проживавших в укреплениях. Среди этих людей наряду с семьями военнослужащих были и бойкие русские «вольнопромышленники», которые вместе с дешевым ситцем и миткалем предлагали в нужную минуту и хлеб.

Как и следовало ожидать, ответом на запрещение свободной торговли хлебом явилось большое количество жалоб прикубанских адыгов. Эти жалобы особенно усилились после того, как Заводовский несколько раз конфисковал уже закупленный ими у черноморских казаков хлеб. В результате возникшей переписки командующий войсками Кавказской линии генерал Вельяминов, исходя из военно-тактических соображений, счел нужным несколько ограничить административное рвение Заводовского. Он приказал возвратить задержанный хлеб по принадлежности и впредь не запрещать подобной покупки хлеба.

Постепенно возрастала роль денег, на которые адыги частично покупали русские товары. В 1834 г. на Екатеринодарском меновом дворе они уплатили за часть купленных ими товаров 7932 рубля. В Усть-Лабинской карантинной заставе за «казенную соль» они уплатили деньгами 895 рублей 50 копеек, жителям станицы Усть-Лабинской за купленные у них товары — 150*3 рубля 20 копеек. С 1835 г. в отчетах смотрителей меновых дворов появляется новая специальная графа под заголовком «продано горским народам на наличные деньги». Причем, вопреки довольно прочно установившемуся в исторической литературе мнению о якобы почти исключительно меновом характере русской торговли с адыгами, на деньги продавались не только мануфактурные товары, но и соль.

Так как соль на меновых дворах Черномории отпускалась вдвое дешевле, чем на меновых дворах Кавказской линии, то адыги, жившие в районах Закубанья, прилегавших к Усть-Лабинскому, Прочноокопскому и даже Баталпашинскому меновым дворам, ездили покупать ее в Черноморию.

Постепенно русские деньги начинают играть все более и более крупную роль в торговле, и, как отмечают современники, к половине XIX в. они оказались в большом спросе у самых различных народов, особенно русские рубли, которые вытеснили холст, скот, соль, служившие средством обмена [6, 18] Более того, в годы Крымской войны союзное командование вынуждено было покупать необходимые ему продукты и фураж исключительно на русские серебряные рубли, а так как последних не хватало, то оно стало на путь изготовления и выпуска фальшивых русских денег.

Общий оборот меновых дворов в 1835 г. на пространстве от Анапы до Усть-Лабинской крепости выразился в крупной сумме— 193811 рублей 68 копеек серебром. Привезено было адыгами своих товаров на меновые дворы на сумму 117450 рублей 83 копейки. Стоимость русского вывоза официальные данные определяют в 76 360 рублей 85 копеек. К 1839 г. этот оборот еще более увеличился. Через Екатеринодарский карантин горцы вывезли своих товаров на 175 203 рубля 78 копейки. Русских товаров было пропущено на 100 912 рублей 75 копеек.:

На данном уровне торговля оставалась в течение нескольких лет, давая относительные колебания в зависимости от различных обстоятельств.

Если к сказанному прибавить не могущую быть учтенной стоимость товаров, проходивших через Кубань, минуя меновые дворы, которая во всяком случае была не меньше стоимости товаров, через них открыто провозившихся, то можно судить, каких серьезных размеров достигла «горская торговля» в 40-х годах XIX в.

Возрастал и ассортимент отпускавшихся товаров, в числе которых видное место начинают занимать чай, сахар, пряности, шелк, вата.

Со стороны русских покупателей все больше увеличивался спрос на продукты адыгского животноводства и охоты, в то время как спрос на лесные материалы занимал относительно скромное место. Согласно сведениям, представленным в 1847 г. командующим Черноморской кордонной линией в канцелярию наместника Кавказа, общая стоимость ввозимого в 40-х годах XIX в. леса составляла сумму всего лишь от 4178 рублей 65 копеек до 20 029 рублей 80 копеек серебром

Характерным явлением, которое нельзя не отметить, говоря о развертывании торговли в 40-х годах XIX в , было появление на русских меновых дворах, базарах, ярмарках мелкого адыгейского торговца. Как правило, это был зажиточный бжедухский тфокотль, специализировавшийся на торговой деятельности. Уплатив курмук своему князю или дворянину, он сначала робко, а затем все более и более энергично начинал доставлять на правый берег Кубани товары. Сохранившиеся описи отдельных партий этих товаров позволяют судить и о масштабе торговли. В перечне товаров, доставленных в 1839 г. в Екатеринодар «простым черкесином» Жанетлем, значатся: «...кож бычьих и коровьих 131, буйволиных 9, овечьих и козьих 280, заячьих 20, кошечьих 9, сала говяжьего 1 пуд, воску 20 фунтов». В феврале следующего, 1840 г. «черкесин» Баук Хападже привез в Екатеринодарский карантин «для очищения»: кож воловьих и коровьих 100, буйволовых 50, овечьих 60, масла 12 пудов, меду 11 пудов, воску 4 пуда, рогож 30 штук.

К началу 50-х годов таких торговцев, постоянно приезжавших с товарами на русские рынки, насчитывалось уже несколько десятков.

Чем больше росла торговля с горцами, тем очевидней становилась несостоятельность войсковой торговой организации в виде меновых дворов. Как их смотрители, так и сама высшая войсковая администрация не могли наладить и организовать оптовую закупку русских фабричных товаров из первых рук, а приобретали у местных торговцев, что, естественно, очень сильно повышало цену. Выходом рисовалась другая перспектива, а именно — новая отдача меновых дворов в откупное содержание В 1835 г. Заводовский, убедившись в невозможности удержать товарный поток на Северо-Западном Кавказе в узком и обветшалом русле каналов меновых дворов, представил свои соображения по этому вопросу.

Откуп, по мнению Заводовского, должен был дать войску гораздо больший и при этом верный доход. Кроме того, чиновники и казаки, занятые службой на меновых дворах и получавшие за это скудное жалованье, были бы освобождены и использованы с большей пользой.

Откупная система, избавлявшая войсковую администрацию от торговых хлопот, передавала в то же время адыгскую торговлю в руки алчных спекулянтов.

Ясно было одно: как прежняя система меновой торговли на базе войсковой монополии, так и откупная система к 40-м годам XIX в. были уже дырявыми мехами, сквозь которые упорно просачивалось капиталистическое торговое предпринимательство. Уходил в прошлое и закубанский горский купец, прокладывавший себе дорогу через Кубань на русские рынки. В предгорья Кавказа уже проникали изделия русских фабрик, владельцы которых требовали более гибкой торговой организации. В 1846 г. московские фабриканты поставили перед правительством вопрос об утверждении в Закавказском крае «Депо русских мануфактурных изделий» для производства торговли с адыгами. Это было прелюдией того экономического завоевания Кавказа Россией, о котором впоследствии писал В. И. Ленин в своей работе «Развитие капитализма в России».

Русские купцы привозили лучшие сукна фабрик Карловской, Соколовской, Алексеевской, Горячкина и Попкова; ситец фабрик Каретникова, Тюриных, Пискина и Бабурина; нанку фабрик Морозова, Зубова, Елисеева; платки фабрик Тюрина, Ивановского; российскую китайку Андриана Липецкого; простую нанку и пестрядь фабрик Зубова, Расстригина и Прохина; шелковые изделия фабрики Залогина; сахар заводов Берда, Пономарева, Пивоварова.

В связи с утверждением 1 июля 1842 г. «Положения о Черноморском казачьем войске» войсковому правлению было предложено составить правила для меновой торговли:

Данные правила, введенные в 1846 г., представляют значительный интерес, потому что подготовлены на основании фактически установившегося порядка торговли и являются его отражением. Остановимся на них несколько подробнее. Правила состояли из 108 отдельных параграфов и детальным образом регламентировали меновую торговлю. Войсковое правление вопреки тем новым экономическим явлениям, о которых речь шла выше, по-прежнему придерживалось принципа незыблемости войсковой торговой монополии и декларировало, что торговля с горцами «должна происходить под непосредственным наблюдением и покровительством, так сказать, под опекою войскового начальства и не может быть предметом торговых предприятий и промыслов частных людей». В силу этого, по мнению авторов цитируемого документа, торговля не может производиться в любом месте «пограничного Кубанского рубежа», а должна быть обязательно сосредоточена на семи меновых дворах, расположенных на четырехсотверстном протяжении течения р. Кубани в пределах Черномории.

Надзирателями и распорядителями торговли на меновых дворах назначаются войсковые офицеры. В карантинном отношении войсковые дворы должны состоять в ведении Екатеринодарского карантина, который производит таможенный осмотр отправляемых за Кубань товаров. Главнейшим предметом отпускной торговли по-прежнему оставалась соль. К второстепенным предметам от пуска правила относили: холст, шелк, бумагу; шелковые, бумажные и пеньковые ткани; нитки простые, серебряные и золотые (канитель); выделанные кожи, сафьян, сукно, шерстяные изделия; зеркала, сундуки, мебель; посуду стеклянную, фарфоровую, каменную, чугунную и медную; самовары, сахар, чай, кофе, конфеты, пряники, свечи, мыло, пряные и красильные вещества.

Железо и сталь в кусках и изделиях (но не в виде оружия) должны были отпускаться закубанцам каждый раз по особым письменным разрешениям командующего кордонной линией.

Попутно заметим, что вопрос о ввозе металлов и металлических изделий постоянно являлся причиной пограничных недоразумений и осложнялся разноречивыми распоряжениями военного начальства.

Основным предметом адыгского привоза на меновые дворы правила называют лес и лесоматериалы. К второстепенным они относят: лошадей, овец, рогатый скот, кожи, шерсть, волос, сало, кость, рога, шкуры зверей, перья, пух, масло, сыр, хлеб, кукурузу; плоды и овощи, мед, воск, мыло, табак, рогожи, изделия из дерева и тростника, войлоки, бурки, сукно, седла, конскую сбрую, камень; пряные, лекарственные и красильные растения.

Категорически запрещалось отпускать за Кубань с меновых дворов банковые ассигнации, депозитные и кредитные билеты, огнестрельное и холодное оружие, порох, селитру, пули, свинец и кремни для ружей.

Хлеб мог отпускаться за Кубань не иначе как по особым распоряжениям военного начальства в случае голода в аулах.

Соль доставлялась на меновые дворы из войсковых озер посредством подрядов с торгов или путем частного найма. Товары же смотрители меновых дворов совместно с войсковым казначеем должны были покупать в Екатеринодаре в лавках частных торговцев.

Смотрителям меновых дворов вменялось в обязанность заботиться о расширении меновых оборотов.

Новинкой были жалобные книги, хранившиеся у комиссаров меновых дворов. Правила решительно запрещали смотрителям и комиссарам меновых дворов покупать что-либо для себя лично из привозимых товаров, «даже по ценам, таксою определенным». В виде компенсации за соблюдение столь суровой добродетели смотрители меновых дворов должны были получать 4%, а комиссары 6% со всей чистой прибыли от годичного торгового оборота. Такса на адыгские товары, привозимые на меновые дворы, устанавливалась особой комиссией. Эта комиссия создавалась ежегодно 1 октября во время екатеринодарской Покровской ярмарки и имела весьма оригинальную структуру. Войсковой атаман приглашал на Екатеринодарский меновой двор всех членов войскового правления, затем семь (по числу меновых дворов Черномории) «почетных черкесских старшин и столько же простых людей, известных особенною промышленною деятельностью из разных аулов бжедухских племен, при двух или более муллах, достаточно знающих турецкий и арабский языки, смотрителей всех меновых дворов и трех более почетных екатеринодарских торговцев от трех торговых каст: русской, армянской и казачьей».

К моменту прибытия, комиссии на меновой двор смотритель его подготавливал выставку образцов всех товаров, которые привозят из-за Кубани. Осмотрев выставленные образцы, комиссия устанавливала цены на все виды товаров и их обменный курс на соль. Протокол решения комиссии составлялся в двух экземплярах. Первый из них, написанный на турецком или арабском языке, подписывался войсковым атаманом, скреплялся печатью и отдавался «почетнейшему из черкесских старшин». Второй, на русском языке, передавался в войсковое правление.

Основным мерилом стоимости товаров была цена пуда соли, обходившегося войсковой администрации вместе с его доставкой на меновые дворы в 17 1/2 копейки серебром.

При продаже выменянных на соль товаров в пользу войсковых доходов устанавливалась 25%-ная надбавка.

Русский торговец сам уже в это время проявлял достаточную инициативу в деле развертывания торговли. На меновых дворах Кавказской линии и Черномории давно торговали купцы из Тулы, Тамбова, Орла, Ростова, Ставрополя и других городов России.

Их допуск к торговым операциям с адыгами диктовался, конечно, сугубо политическими соображениями.

Что же касается негильдейской городской мелкоты, также торговавшей на меновых дворах, то она освобождалась от гильдейского сбора, и по истечении трех лет эти так называемые «торгующие горожане» получали звание купцов третьей гильдии.

Привозимые на меновые дворы населением станиц и купцами товары, за исключением соли, также освобождались от всяких пошлин. Торговля солью по-прежнему должна была оставаться в руках войсковой администрации.

Одновременно с ростом торговли на меновых дворах увеличивалась черкесская торговля и на екатеринодарских ярмарках. До 1825 г. ярмарки проходили в самом городе, на площади у крепостных ворот, а затем по санитарным соображениям были вынесены за городскую черту, к роще Круглик, где был выстроен гостинный двор и 240 лавочных помещений, сдававшихся в аренду приезжим торговцам. Такие же лавки имелись в станицах Брюховецкой Березанской, Кушевской, Староминской, Каневской, Старощербиновской и Новомышастовской.

Сведения о ярмарочной торговле и об участии в ней адыгов сохранились с 1837 г. До этого времени имеются лишь отдельные отрывочные данные по этому вопросу

От 1837 г. до нас дошли довольно отчетливые и полные сведения о ярмарочных оборотах всех трех екатеринодарских ярмарок.

Согласно документам стоимость русских товаров, привезенных на екатеринодарские ярмарки в 1837 г., определялась в 752 812 рублей 50 копеек, кроме того «азиатских» товаров было привезено на 77 490 рублей.

Таким образом, общая стоимость русских и «азиатских» товаров выразилась в сумме 830 202 рубля 50 копеек.

Одновременно на ярмарки было доставлено: лошадей на 20 тысяч рублей, волов на 195 тысяч, быков на 200 тысяч, коров на 90 тысяч рублей,

Всего на 505 тысяч рублей.

Следовательно, общая стоимость всех привезенных на екатеринодарские ярмарки в 1837 г. товаров определялась в крупной сумме — 1 335 202 рубля 50 копеек.

Кроме Екатеринодара, ярмарки функционировали в целом ряде куренных селений (станиц) Черномории. Сохранившиеся сведения об этих ярмарках за тот же 1837 г. говорят, что они происходили в куренях: Новонижестеблиевском, Кущевском, Старощербиновском, Староминском, Каневском, Брюховецком и Березанском. Годовой оборот этих ярмарок выразился также в весьма солидной цифре — 6 073 055 рублей 71 копейка. Общая же сумма ярмарочных оборотов в Черномории за 1837 г. составила 7 680 175 рублей 46 копеек. Это достаточно убедительно говорит о том, какое значение приобрела торговля в жизни русского и адыгского населения среднего и нижнего Прикубанья. Поставляя рогатый скот, лошадей, продукты животноводства и охоты на внутренние рынки России, население Черномории, а также адыги покупали большое количество фабричных изделий. Хотя официально екатеринодарские городские и станичные ярмарки были открыты для адыгов лишь с 1845 г., в действительности же они активно посещали их уже в 30-х годах XIX в.

Князья и дворяне приезжали на ярмарки в сопровождении целого штата своих «служителей», закупали здесь огромное количество мануфактуры и других русских фабричных товаров. Эти товары они затем реализовали в горах. Многие из них пригоняли на ярмарки целые табуны лошадей и большое количество рогатого скота.

Еще более показательны факты появления в эти же годы на черноморских ярмарках зажиточных адыгейских тфокотлей, приезжавших со своими товарами. Для иллюстрации сказанного приведем один лишь факт, рисующий коммерческий облик этих торговцев.

В мае 1834 г. прибыли по течению реки Кубани на 19 каюках к Екатеринодарскому меновому двору «подвластные прапорщику Биберде Батуку простые черкесы 15 человек, а также и подвластные прапорщику Шеретлуку Гаджемуку 46 человек простые же черкесы с их товарами, а именно: кож бычьих и буйволовых 1208, заячьих 7385, овечьих и козьих 632, медвежьих 4, волчья 1, лисьих 201, кошечьих 135, куньих 50, меду 34 тулука весом 60 пудов 24 фунта, масла коровьего 20 тулуков весом 40 пудов 10 фунтов, сала бараньего и говяжьего 15 тулуков весом 30 пудов, воску 19 пудов 13 фунтов, меди-лому 18 фунтов, рогатым скотом 51 штукою и 7 лошадьми». Они просили «принять их с помянутыми товарами и животными в карантин и по надлежащем очищении пропустить в г. Екатеринодар на Троицкую ярмарку».

Характерным явлением, которое следует отметить по отношению к этой категории посетителей екатеринодарских ярмарок, было то, что они закупали относительно крупные партии мануфактуры для продажи своим соплеменникам. Прибыв на кордонную черту, они обычно, прежде чем ехать в глубь русской территории, предусмотрительно оговаривали себе беспрепятственный обратный пропуск за Кубань вместе с купленными здесь товарами.

Наблюдение над экономической жизнью прикубанских аулов в 30—40-х годах XIX в. позволяет говорить о выделении из числа зажиточной крестьянской верхушки мелких торговцев, которые стремились вести торговые операции самостоятельно и избавиться от тяжелой монополии, купцов, находившихся под покровительством адыгейской знати. Эта торговая прослойка тфокотлей к половине XIX в. начинает играть весьма заметную роль. Адыгейские князья цепко держались за право санкционировать провоз их «подвластными» товаров на русскую сторону Кубани. С этой целью они добивались у войскового начальства выдачи им особых печатей с обозначением своего имени русскими буквами. Оттиск такой печати на лоскутках бумаги должен был служить пропуском их тфокотлям при переходе с товарами через кордонную линию В виде особой привилегии русское командование давало известным ему адыгейским торговцам-тфокотлям и особые билеты.

Выдача таких билетов должна была предохранять адыгейских купцов «простого звания» от малоприятных и неожиданных сюрпризов.

Русское командование, следуя своей традиционной тактике, в неурожайные годы всячески стремилось ограничить вывоз хлеба за Кубань жителями мирных аулов, чтобы не допускать его перепродажи последними в руки «немирных абадзехов и убыхов». Однако достигнуть этого было не так-то легко. Казачье население кубанских станиц видело в продаже хлеба за Кубань весьма важную статью своего дохода и упорно игнорировало запретительные распоряжения начальства. Так, в мае 1840 г. закубанские черкесы, живущие близ станицы Старокорсунской, приезжали в нее ежедневно и покупали хлеб в муке и зерне «до немалого количества», за что платили очень высокую цену. Местные власти пытались запретить эту хлебную торговлю, но тщетно: казаки, как сообщалось в документе, «пользуясь ценною для них выгодою, стараются тайным образом продавать, и даже до такой степени черкесы произвели торговлю на хлеб, что жители решились запродать им и находящийся в стогах».

Дальнейшее развитие ярмарочной торговли в Черномо-рии отражено в годовых отчетах войсковых атаманов и рисуется в следующем виде: в 1842 г. стоимость товаров, привезенных на екатеринодарские и куренные ярмарки, определилась в сумме 887 113 рублей 62 копейки, а в 1849 г.— 1 355 937 рублей серебром.

Из этой последней суммы 680 763 рубля серебром при ходилось на долю трех годовых екатеринодарских ярма рок и 675 174 рубля на долю станичных.

Стоимость проданных товаров в цитируемых отчетах явно занижена в силу того, что сведения о них собирались путем устного опроса продавцов, а последние, как правило, всегда прибеднялись, жалуясь на плохие дела. Тем не менее даже эти заведомо приуменьшенные сведения весь ма показательны.

Эти цифры тем более показательны, что общая числен, ность русского населения Черномории в это время (1844 г.) согласно официальным статистическим данным составляла всего лишь 122 414 душ обоего пола.

Точных сведений о количестве адыгских товаров, привозившихся на русские ярмарки Черномории, не сохранилось. Однако общий ввоз их через кордонную линию непрерывно увеличивался.

В 1845 г. адыгам было официально разрешено свободное посещение ярмарок в Черномории. Большую роль в этом деле сыграл генерал Рашпиль, который, будучи убежденным сторонником присоединения Кавказа к России, считал, что достичь этой цели будет значительно легче при условии развития широких экономических связей между коренным и русским населением. Следуя взглядам Н. Н. Раевского, он в течение нескольких лет упорно добивался разрешения свободной торговли, видя в ней одно из главных средств «скорейшего прекращения войны и присоединения Кавказа к России». Он первый указал, что замкнуто-ограниченная торговля на меновых дворах оставляет в стороне абадзехов и значительную часть шапсугов, в силу того что так называемые «мирные черкесы», населяющие левобережную долину Кубани, в лице их социальной верхушки, всеми мерами стараются всячески затруднять их непосредственные отношения с русскими. Они, по мнению Рашпиля, сделали себя посредниками в деле продвижения русских товаров в горы и не хотят пропускать на русскую сторону высококачественный горный лес, которому сильно уступает лес, заготавливаемый бжедухами в Прикубанской низменности.

Такую же роль, по его словам, играли и армянские горские купцы, которые продавали «в виде чистой монополии» русские товары удаленным, от кордонной линии жителям и тем самым отстраняли их от непосредственного общения с русскими.

Подчеркивая, что постройкой укреплений Черноморской береговой линии и усилением русского крейсерства на Черном море почти совершенно закрыт доступ на Западный Кавказ турецким товарам, он указывал, что русский рынок должен явиться для адыгов источником «удовлетворения первых нужд существования». Отсюда и вытекало его предложение разрешить как «мирным», так и «немирным» горцам свободный провоз своих товаров на русские ярмарки в Екатеринодаре. Добившись в начале 1845 г. просимого разрешения, он разработал инструкцию о порядке торговли товарами на ярмарках.

Для общего наблюдения за ходом ярмарочной торговли и разбора жалоб назначался особый воинский начальник, ставка которого находилась в центре «стана» закубанских торговцев. В помощь ему выделялось пять адыгских старшин и один мулла.

С целью широкого оповещения и привлечения на первую, весеннюю екатеринодарскую (Благовещенскую) ярмарку 1845 г. за Кубанью были распространены воззвания, подписанные князем Воронцовым. Однако, как и предполагал Рашпиль, смысл этих воззваний был немедленно извращен мусульманским духовенством.

Неожиданно наступившее во второй половине марта резкое похолодание и распутица, сделавшая почти совершенно непроезжими дороги, сильно затруднили приезд торговцев в Екатеринодар.

Несравненно удачней прошла следующая, Троицкая ярмарка 1845 г. Согласно официальным сведениям на ней присутствовало 9800 адыгов, в числе которых было 7205 «мирных» и 2595 «немирных» горцев. Общая стоимость привезенных товаров определена в сумме 20 414 рублей, а куплено русских товаров на 22 524 рубля серебром.

Таким образом, общий оборот русско-адыгской торговли на Троицкой ярмарке 1845 г. выразился в круглой сумме 42 938 рублей серебром.

В 1847 г. ярмарочный оборот адыгской торговли (без учета ввоза товаров через меновые дворы и базары) выразился в сумме 22 664 рубля 50 копеек серебром. Продав на ярмарках товаров на 14 799 рублей, торговцы тут же купили на них русских товаров на 7865 рублей. Особенно много они приобретали молодняка крупного рогатого скота, что имело большое значение для улучшения породы горных стад.

Характерно, что значительная часть доставлявшихся в это время в Черноморию и Кавказскую область адыгских товаров перевозилась затем во внутренние губернии России. По далеко не полным сведениям, в 1844 г. «иногородние промышленники» вывезли из Екатеринодара в центральные города России 34 100 штук различных мехов на сумму 5 тысяч рублей серебром, а в 1848 г. только через одну Усть-Лабинскую карантинную заставу «во внутрь России» было пропущено адыгских товаров на 11 346 рублей 34 копейки серебром. Причем в их числе видное место занимали и готовые изделия: черкески, бурки, шапки, черкесское сукно, шаровары, башлыки и т. д.

Отмечая растущую роль денежного обращения в области русской торговли с адыгами, представители военной администрации указывали, что все эти вещи, материалы и продукты привозились хатукаевскими и абадзехскими народами, менялись на товар и разные вещи «русского произведения» и продавались ими за наличные деньги. На эти деньги покупался красный товар у русских промышленников.

В половине 50-х годов XIX в. на екатеринодарские ярмарки и базары начинают поступать товары даже из весьма удаленных пунктов адыгейской территории.

Приезжие русские купцы стали давать войсковой казне постоянный доход, выражавшийся в довольно солидных суммах, взимаемых с них за право торговли на войсковых ярмарках и базарах и за вывоз из пределов Черномории скота и товаров.

В именном списке «иногородним торговым лицам», постоянно торговавшим в Екатеринодаре и имевшим там лавки с красным товаром, записаны торгующими с конца 20-х — начала 30-х годов XIX в. тульский мещанин Антон Пономарев, коломенский мещанин Андрей Демидов, крепостной крестьянин села Испещина Московской губернии (принадлежавшего помещику Новикову) - Родион Рысаков, крепостной крестьянин помещицы Новосильцевой из деревни Пишкиной Серпуховского уезда Московской губернии Михайлов, государственный крестьянин Карп Капнин из слободы Райгородки Харьковской губернии, казенный крестьянин Павел Герасимов из деревни Италиной Владимирской губернии, мещанин Яков Кондратьев из Коломны, донской казак Иван Сербинов и многие другие выходцы из России, искавшие здесь выгодного применения своей торгово-предпринимательской инициативы.

К 1845 г. число «иногородних купцов», торгующих в войске Черноморском, достигло 208 с общим оборотом торговли в 570 тысяч рублей серебром.

Довольно активно втягивалась в торговые операции также часть богатого черноморского казачества. По положению 1842 г., в Черноморском войске было создано особое торговое общество с освобождением его членов от военной и гражданской службы. Большинство участников этой коммерческой корпорации занимались почти исключительно хлебной торговлей.

Екатеринодарский рынок, где встречались крепостной русский крестьянин, выступавший в роли продавца фабричных изделий, и «немирные» закубанские жители в качестве их покупателей, представлял собой своеобразное явление экономической и политической жизни России первой половины XIX в. Он наглядно показывал возможность мирного приобщения народностей Кавказа к экономической жизни страны.

Екатеринодар в 40-х годах XIX в. стал крупным торговым центром по вывозу скота, кож, воска.

Помимо ярмарок значительное количество мануфактуры и других фабричных товаров поступало к адыгам через так называемые сатовки, то есть постоянные базары, находившиеся близ русских укреплений кордонной линии.

Адыгейские князья обнаруживали большую заинтересованность в этих базарах. С наиболее влиятельными из князей, каким был живший близ Усть-Лабинской крепости Тетлустен Болатуков, русскому командованию приходилось даже согласовывать вопрос о выборе и назначении базарных дней.

Кроме екатеринодарских, о чем уже упоминалось выше, особенно большую популярность получили базары при Усть-Лабинской крепости. Базарный торг здесь проходил ежедневно, привлекая большое количество посетителей, приезжавших из-за Лабы и Кубани. Это обстоятельство скоро вызвало серьезное недовольство военного министра, который в июне 1832 г. приказал сократить число базарных дней в Усть-Лабе до трех в неделю

Книги Усть-Лабинской карантинной заставы, куда, заносились имена продавцов и покупателей товаров, позволяют составить довольно отчетливое представление об усть-лабинском базаре. На него приезжали на арбах зажиточные адыгейские тфокотли, привозившие с собой для продажи по нескольку десятков воловьих кож и овчин, а наряду с ними пешком приходила аульная беднота, неся в руках одну шапку или поношенную черкеску.

Под стенами крепости шел оживленный торг. В качестве покупателей здесь фигурировали казаки окрестных станиц, а также приезжие русские мещане из Рязанской, Тульской, Орловской губерний.

Своеобразной особенностью пограничной торговли было также немалое число покупателей из рядовых солдат расположенного в крепости Тенгинского пехотного полка. Отдельные из них с ведома своего непосредственного начальства вели даже довольно крупные торговые операции, скупая сотни воловьих кож, овчины, черкески, шаровары, шапки и т. д. Усилиями Рашпиля была разрешена «вольная мена» хлеба на изделия адыгов.

Меновые дворы, в прокрустово ложе которых правительство тщетно пыталось втиснуть растущие экономические связи русского населения и адыгов, тормозили частную торговую инициативу во имя сохранения войсковой монополии и явно теряли свое значение. Их закостенелые формы торговли не могли устоять перед напором продукции русских фабрик. Адыги же со своей стороны покупали товары на меновых дворах только в случае крайней необходимости.

В половине 50-х годов XIX в. войсковые меновые дворы стали давать совершенно ничтожные доходы.

По сути дела их торговая деятельность поддерживалась одной лишь меной соли. Однако и здесь были созданы такие условия, которые неизбежно заставляли горцев искать иных путей для ее приобретения: соль обменивалась только на дрова и отборный строевой лес, за мелкий же лес они получали там лишь дешевый лавочный товар.

В 1851 г. меновая торговля на Кавказе была прекращена и торговые отношения особым правительственным распоряжением объявлялись свободными, что сразу же благотворно сказалось на общем ходе торговли адыгов с русскими. Они снова начали открыто привозить товары на русские базары и покупать фабричные изделия, скот соль и т. д.

Итак, царское правительство рассматривало торговлю с горскими народами исключительно с позиций своей политики и стремилось подчинить ее строжайшей регламентации и контролю. Однако взаимная заинтересованность в товарном обмене между коренным и русским населением была настолько велика, что опрокидывала все полицейско-бюрократические преграды, а крепнущие торговые связи способствовали сближению адыгского и русского народов.

 

Смотрите также:

раздел Краеведение

"Что мы знаем друг о друге" - очерк о народах Кубани

старинные карты: платные и бесплатные

описания маршрутов

 


Комментариев нет - Ваш будет первым!


Добавить комментарий

Ваше имя:

Текст комментария (Ссылки запрещены. Условия размещения рекламы.):

Антиспам: От пяти отминycовать тpи (ответ цифрами)